Тяга к свершениям: книга четвертая: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Но так не должно быть, — включился Роман. — Чтобы общество сосуществовало в мире, оно само должно определять правила и нормы общие для всех без исключения граждан. И контроль за их соблюдением тоже должен быть независим ни от кого, кроме общества…, — Роман вдруг остановился, скривившись в каком-то безысходном горьком отчаянии. — Все это очевиднейшие, банальные истины, давно реализованные и успешно действующие в развитых странах. Но почему же мы довольствуемся жалкими подачками в виде непрозрачных и нечестных президентских выборов раз, теперь уже, в шесть лет… Неужели мы считаем себя недостойными более глубокого участия в жизни страны?

— Очевидно, что ожидать изменений сверху бессмысленно, — мрачно продолжил Майский. — В этом не заинтересован ни один участник пирамиды. Разделяй и властвуй — вот основная их задача, которую они успешно реализуют, чтобы вволю распоряжаться и пользоваться богатствами нации… Только снизу возможно изменить ситуацию. Все будет безуспешно, покуда не почувствовал каждый из нас, что он также, как в эпоху восстания народ вооружался против врагов, так должен восстать против неправды!

— Но мы разрознены. Мы ничем не связаны. Совершенно сбитые с пути, разбрелись кто-куда, не чувствуя себя ни народом, ни государством, ни нацией. Руководствуясь наспех выработанными нормами, мы живем по совести, не имея общих ценностей, идеалов… Что способно нас объединить?

Тишина повисла в комнате. Роман ждал ответа брата, но тот лишь молча смотрел ему в глаза.

— Нам необходим катализатор, толчок, который придаст воле народа направленное движение, подвигнет его на действие! — вдруг поднявшись с кровати, прогремел Майский. Подойдя к креслу, он оперся рукой на спинку и вновь поднял взор на Романа. В глазах у Майского бушевало пламя. — Где-то месяц назад я оказался в очереди в одно государственное учреждение. Перед зданием на улице собралось человек тридцать народу в ожидании, когда откроют двери и всех запустят внутрь. Прием должен был начаться с девяти, но наступило девять, а никто не открывал. На улице было холодно, многие стояли уже по нескольку часов, заняв очередь еще с семи утра, да к тому же прием был только до двенадцати, и все сегодня точно пройти не успели бы, но никто ничего не говорил. Люди просто стояли и молчали, не пытаясь ничего предпринять. Так прошло некоторое время, пока одна женщина не решилась озвучить свое недовольство — в считанные секунды вся очередь поднялась в возмущении. Все принялись галдеть, наперебой делясь друг с другом своими соображениями, поочередно то негодуя, то ругаясь… Но и тогда никто ничего не предпринимал — все были заняты лишь обсуждением и без того совершенно очевидных обстоятельств, даже и не думая о том, как можно было бы эти обстоятельства изменить. Наконец, я подошел к окну и постучал в него — сидевший внутри охранник опомнился, открыл нам, и все вошли внутрь. Не постучи я, неизвестно, сколько еще времени мы стояли бы у дверей, бессмысленно сотрясая воздух в разговорах друг с другом… Именно это сейчас и происходит в стране! Власть отгородилась от граждан, как от ненужной мошкары, докучающей ей самим своим присутствием. Нас — большинство граждан России — выгнали за дверь, а мы лишь кричим и возмущаемся, не понимая, что если мы хотим что-то изменить, то нужно действовать. Нужно вместе восстать против неправды: стучать в дверь, а если и тогда ее не соизволят открыть — разбить ее и самим зайти внутрь! Люди готовы: всем очевидно и ясно, что происходит в стране и в чем заключается проблема, и нам не хватает только примера! Начального толчка! Искры!!!

Пребывая уже в безудержном волнении, Майский отошел к кровати и, повернувшись к Роману спиной, уставился в стену. В запале сказав даже больше, чем мог себе позволить, он несознательно поспешил отгородиться, отстраниться от брата, чтобы вдруг не наболтать еще чего, и тот почувствовал этот внутренний посыл.

— Я пойду, — сказал Роман и вышел в коридор.

Когда он уже надел ботинки в проходе зала показался Майский.

— Ты завтра что собираешься делать? — обратился к нему Роман.

Майский испуганно взглянул на брата, но лица не увидел — тот как раз накидывал на себя куртку.

— Не знаю, — глухо сказал он, потупив взгляд.

— Заходи к нам где-нибудь после восьми. Поужинаем.

— Посмотрим.

С заметным нетерпением проводив Романа, Майский спешно закрыл за ним дверь, вернулся в зал и сел в кресло. Руки его тряслись в возбуждении, в голове гудело, нутро трепетало и ходило ходуном. Но вдруг одна мысль, проявившись на секунду в потоке сотен других, заставила его подскочить с места. Эта мысль зародилась внезапно, каких-то двадцать минут назад во время разговора с братом, и сейчас, вновь вернувшись, взбудоражила и захватила всего его. Сев за стол, Майский взял чистый лист и, помедлив с минуту, прикоснулся ручкой к бумаге. Слова понеслись. Некоторые были не к месту — он выкидывал их и не успевал еще перечеркнуть, как уже просились новые. Пол листа были исписаны сходу и он, перечитав и внеся последние изменения, заново переписал все на чистовик.

Положив лист в папку к остальным, Майский встал из-за стола и подошел к сейфу. Открыв его, он извлек ружье, затем достал из-за кровати плащ, подушку, бутылку и скотч. Надев плащ, Майский сунул под него карабин дулом вверх и немного потряс, имитируя ходьбу; затем проделал то же самое, развернув ружье дулом вниз — так было лучше. Но как закрепить, чтобы не пришлось придерживать рукою? Конечно — ремень! Ремешок, который шел в комплекте с карабином и предназначался для ношения его за спиной. Майский достал из сейфа тонкий кожаный ремень, присоединил его обоими концами к прикладу, уменьшил до размера небольшой петли, надел на плечо левой руки, а сверху накинул плащ. Получилось довольно неплохо: ружье висело ровно и было полностью скрыто под одеждой. Но только Майский двинулся, как дуло сразу выдало себя, выступив из-под плаща недвусмысленной складкой. Надо было закрепить и его тоже, и он сразу сообразил как. Майский достал коробку с нитками, отыскал небольшую полоску ткани с замком-липучкой и, отмерив длину, пришил полоску с внутренней стороны плаща, чуть ниже пояса. Опять одевшись и зафиксировав дуло на липучку, он несколько раз прошелся перед зеркалом в разные стороны, и хотя идти теперь было не совсем удобно, со стороны все выглядело безупречно. Вполне удовлетворившись результатом, Майский расстегнул плащ и, сделав два шага назад, замер, смотря на свое отражение в зеркале. Простояв так с минуту, он вдруг резким движением кисти отцепил один конец кожаного ремешка и дернул ружье вверх: замок-липучка раскрылся и через мгновение карабин был нацелен вперед, плотно упертый прикладом ему в правое плечо. Все получилось ловко и быстро, и вряд ли здесь можно было придумать что-нибудь лучше. Порадовавшись в душе, как радуются неожиданному искусно найденному решению какой-либо очень затруднительной ситуации, он разделся, пристроил вещи на кресло, достал из сейфа два рожка, до отказа зарядил их патронами и положил к ружью.

Усевшись, наконец, на кровать, Майский еще раз прикинул все в голове: основные приготовления были уже сделаны и оставались лишь некоторые сопутствующие моменты. Посидев так немного, он принес с кухни пакет для мусора, запихнул в него подушку с бутылкой, оделся и вышел из квартиры.

На улице уже стемнело и это чуть успокоило нервы Майского. Он нес простреленную подушку вместе с гильзой и, несмотря на то, что переполненный мусорный пакет вряд ли мог вызвать у кого-нибудь подозрение, переживал сейчас даже по такому незначительному поводу. Выкинув пакет, он дошел до ближайшего супермаркета, где купил упаковку китайской лапши, хлеб, банку шпрот, яйцо, кефир, пять конвертов для писем и со всем этим отправился домой.

В квартире Майский первым делом разложил свои рукописи по четырем конвертам так, что в двух получалось по четыре листа, в одном шесть и еще один с единственным листком внутри. После этого он достал свой фотоаппарат (любительскую камеру с когда-то вполне приличной оптикой, сейчас же выглядящей уже архаично), установил его на штатив возле шкафа и, нацелив на угол, в котором находился стол, сфотографировал себя сидящего на стуле. Но снимок не понравился: он не успел убрать левую руку, и на фотографии было отчетливо видно, что рукав пиджака книзу оканчивался ничем. Тогда Майский развернул стул спинкой к камере и, облокотившись на него, прикрыл окончание левого рукава правой рукой — в этот раз отсутствие кисти не было заметно, и снимок его вполне удовлетворил. Распечатав на принтере три фотографии, он вложил по одной в каждый конверт (кроме того, в котором был один листок) и, подписав два из них, все тщательно заклеил.

С облегчением Майский снял костюм, который был на нем с самого утра и, повесив одежду на вешалку, в одних подштанниках направился на кухню приготовить себе ужин. Заварив кипятком лапшу и наделав бутербродов со шпротами, он сел за стол, но тут же понял, что не в состоянии ничего съесть. И дело было даже не в самой еде: бутерброды выглядели очень аппетитно, с жирными и сочными рыбинами поверх черного зернистого хлеба, да и лапша вкусно парила густым пряным ароматом; но нутро его как будто все сжалось, категорически отказываясь принимать пищу. В то же время Майский осознавал, что толком не ел уже трое суток кряду и происходившая от этого слабость ясно ощущалась им; ему обязательно нужно было поужинать, чтобы набраться сил к завтрашнему дню и он, намотав на вилку побольше лапши, засунул ее себе в рот, откусив в придачу зараз пол бутерброда. Почти не жуя, Майский проглотил все и, не мешкая, отправил в рот новую партию; еда отказывалась проходить в желудок, вставая поперек горла, а он, промачивая ее бульоном, упорно пропихивал дальше. Насилу съев лапшу и несколько бутербродов, Майский, ничего не убирая со стола, вернулся в зал, достал из шкафа подушку и, сняв подштанники, лег в кровать.

Дом уже погружался в сон и от этого редкие все-еще наполнявшие его звуки слышались в комнате Майского особенно четко. Монотонно болтал телевизор, шум которого проникал откуда-то сверху; вдруг его заглушили грохот подъездной двери и звонкий лай собаки, благодарной хозяину за вечернюю прогулку; вот в квартире за стенкой раздался задорный и быстрый детский топот, а следом оттуда же послышался гулкий женский голос; и снова в комнате остался лишь механический звук телевизора, но вскоре и его не стало слышно.

Погрузившись в тишину, Майский начал последовательно прокручивать в голове завтрашний день, ясно, четко, в самых тонких подробностях представляя каждое свое действие. Все было продумано очень верно, и нигде не видел он даже намека на сложности; но дойдя до генерального, до самого окончательного и главного пункта, будто какая-то невидимая стена возникла перед его сознанием, не давая двигаться дальше. Сплошной сумрак и неясный туман вдруг окутали все за этой стеной. Он хотел проникнуть глубже, заглянуть туда, в эту кромешную мглу, где скрывалась основная цель, но не мог этого сделать; сильнейшая тревога спустилась на него, стало страшно и жутко, и чем пристальней всматривался он во мрак, пытаясь разглядеть что там, тем тревожнее трепетало его существо, так что через мгновение настоящий внутриутробный ужас обуял его.

Майский подскочил и уселся на кровати, свесив ноги к полу. Он бежал, бежал от этой черной мглы, которая так напугала его, пытаясь спрятаться, найти что-нибудь рядом, но все вдруг пропало куда-то, и только сплошная пустота окружала его; а он продолжал чувствовать дыхание этого ужаса и знал, что стоит ему только замедлить бег, как мгла вновь подкрадется к нему и, не раскрывая своего лица, не показывая своей темной сущности, будет пугать, страшить его, терзать, мучить и сводить с ума.

Не в силах больше терпеть, Майский вскочил на ноги, подлетел к окну и распахнул форточку. Морозный воздух ворвался в комнату и с облегчением ощутил он, как по телу к ногам потекли холодные потоки, интенсивно испаряя пот, выступивший на его голове и спине.

Постояв у окна некоторое время, Майский вновь вернулся в кровать. Шум улицы теперь наполнял квартиру, развеяв жуткие ощущения. Долго лежал он, не засыпая, размышляя о ритуале, свидетелем которого стал утром, о случае, который произошел с ним в очереди у здания врачебно-трудовой комиссии, о недавно прочитанных им книгах, о чиновниках, ситуации в обществе, сегодняшнем внезапном визите Романа. Все это каким-то мистическим, невероятным образом складывалось в единую, целостную картину проведения, судьбы — теперь он был убежден в этом.

Так, в размышлениях прошло много времени. Уже и с улицы не доносилось никаких звуков, а он все лежал недвижимый, поглощенный раздумьями, пока сон, наконец, не настиг его.

VI

Майский находился в поликлинике. Уж до чего у нас в России похабные медучреждения, но больница, по которой он шел сейчас, поражала какой-то особенной убогостью. Узкий скудно освещенный коридор наваливался на него с обеих сторон своими холодными сырыми стенами; местами в них зияли уродливо-кривые двери — сделанные грубо, из толстенных досок они уже никак не влезали в покореженные от старости косяки; сбитый в крошку бетонный пол повсюду проваливался ямами; а вдоль стен стояли выкрашенные белой краской металлические койки, от которых веяло холодом и болью сотен умерших на них людей. Мрачные и жуткие ощущения пронизывали Майского, и ощущения эти усиливались еще и тем, что коридор, по которому он шел, был совершенно пуст: он не видел ни медицинских работников, ни пациентов, ни посетителей; не слышал никаких звуков, не чувствовал даже запахов, столь свойственных подобным учреждениям. Майский шел быстро, но коридор все тянулся вперед, будто не имея ни конца, ни края, и он уже решил было развернуться и попробовать пойти в обратную сторону, как вдруг заметил вдалеке еле уловимые отблески света и, несколько ободрившись этим, ускорил шаг.

Свет попадал в коридор из приоткрытой больничной палаты, находившейся в самом его конце. Осторожно тронув скрипучую дверь, Майский зашел внутрь, и только он ступил в комнату, как насыщенный запах гнили и сырости врезался ему в нос. Небольшое квадратное помещение, в котором он оказался, представляло собой совершеннейший погреб: оно не имело окон и уличный свет вовсе не проникал сюда, голые бетонные стены были сплошь затянуты черной мохнатой плесенью, а с оштукатуренного вздувшегося пузырями потолка свисали крупные капли влаги, которые поминутно срываясь с него падали вниз. Палата была совсем пустой, если не считать единственную койку, стоявшую прямо посредине, под висевшей на двух проводах лампочкой. В койке кто-то лежал, но она была повернута спинкой к двери, и Майский не мог разглядеть отсюда, кто это был. Осторожно приблизившись, он обошел кровать с правой стороны: в ней по самую шею укрытая в одеяло лежала Марина. Изможденное и бледное лицо ее казалось высеченным из мрамора, отрешенный взгляд был обращен куда-то вверх, вытянувшееся вдоль койки тело оставалось пугающе недвижимым, и только грудь продолжала судорожно подниматься и опускаться в такт тяжелому хриплому дыханию. Внезапно Майский почувствовал, что к кровати с другой ее стороны кто-то подошел: он поднял голову — это был Роман. Наклонившись к лицу супруги, он стал пристально всматриваться в него, будто пытаясь привлечь ее внимание, но она все так же лежала недвижимой, вовсе не замечая мужа.

Появление Романа озадачило Майского. Он силился понять, как брат попал сюда, ведь в коридоре его не было; но вдруг разум ему сковало тревожное ощущение, что кроме них троих в комнате находится и еще кто-то. Майский огляделся: действительно с правой стороны возле самой стены он увидел темную человеческую фигуру. В отсутствии мебели палата отлично освещалась, но свет каким-то непостижимым образом избегал стоявшего возле стены человека, который был полностью сокрыт во мраке, походя более на черную тень. Это непонятная странная темная фигура отчего-то очень сильно напугала Майского; ни на секунду не сводя с нее взгляда, он попятился назад к двери, а дойдя, поспешил оставить комнату.

Выскочив из палаты, Майский нашел себя не в больничном коридоре, а в совершенно незнакомом ему помещении. Он сидел на низенькой и крайне неудобной лавке, так что спина болезненно скрутилась колесом, а колени уперлись в грудь. Прямо перед ним в два ряда были выстроены стулья, а сзади слышался приглушенный шепот. Оглянувшись, Майский увидел, что за спиной у него на таких же низких лавках сидело множество народу, наполняя собой помещение, куда только можно было глядеть. Здесь были его родители, был Роман с Мариной и Алиной, Павел Федорович, Теретников, подергивающийся судорогами мужчина, которого Майский встретил на врачебно-трудовой комиссии, старушка и крупная женщина в коричневом пальто оттуда же, и много кто еще. Все присутствующие, склонившись, тихо перешептывались друг с другом, будто опасаясь говорить открыто и громко. Майский прислушался, пытаясь разобрать, о чем они беседовали.