— Там ничего не горит, — отвечал Уленшпигель.
— А почему так заунывно гудит колокол?
— Он сам не знает, что делает, — отвечал Уленшпигель.
— А почему зловеще воет рог, а почему народ бежит?
— Число глупцов бесконечно.
— Так где же горит? — спросила девушка.
— Горят твои глаза, и пылает мое сердце, — отвечал Уленшпигель и впился в ее губы.
— Ты съешь меня! — сказала девушка.
— Я люблю вишни, — сказал Уленшпигель.
Она посмотрела на него улыбчивым и вместе грустным взглядом. И вдруг расплакалась.
— Не ходи ко мне больше, — сказала она. — Ты — гёз, враг папы, не ходи!..
— Твоя мать…
— Да, да, — вся вспыхнув, перебила его девушка. — Знаешь, где она сейчас? На пожаре, слушает, что говорят. А знаешь, куда она пойдет потом? К Красной Собаке — рассказать обо всем, что вызнала, чтобы облегчить труд герцога, который скоро к нам явится. Беги, Уленшпигель! Я тебя не выдам. Беги! Еще разок поцелуй меня — и больше не приходи! Ну, еще раз! Пригожий ты мой! Ты видишь: я плачу. Нет, нет, уходи, уходи!
— Хорошая ты девушка! — сжимая ее в объятиях, сказал Уленшпигель.
— Прежде я была плохая, такая же, как мать… — сказала девушка.
— Стало быть, эти зазывы, это привораживанье женихов…
— Да, да, — сказала девушка. — Так мне приказывала мать. Но тебя я не выдам — я тебя полюбила. Других я тоже не выдам — в память о тебе, мой любимый. А когда ты будешь далеко, твое сердце напомнит тебе о раскаявшейся девушке? Поцелуй меня, милый! Она уже не будет за деньги поставлять жертвы на костер. Уходи! Нет, побудь еще! Какая у тебя нежная рука! Гляди — я целую твою руку: это знак покорности, ты мой властелин. Слушай! Стань ближе и молчи! Нынче ночью у нас в доме собрались недобрые люди, между прочим, какой-то итальянец; входили они поодиночке. Мать провела их вот в эту комнату, а мне велела выйти и запереть дверь. До меня доносились отдельные слова: «Каменное распятие… Боргергугские ворота… Крестный ход… Антверпен… собор Богоматери…», приглушенный смех и звон флоринов, которые кто-то считал на столе… Беги! Мать идет! Беги, мой любимый! Не поминай меня лихом! Беги!..
Уленшпигель послушался ее, дал стрекача и, прибежав в таверну «Старый Петух» — in den Ouden Haen, застал там Ламме: тот уныло жевал колбасу и допивал седьмую кружку лувенского peterman’a. [16]
Проникшись доводами Уленшпигеля, Ламме, несмотря на свою толщину, пустился бежать вместе с ним.
9
Духом домчались они до улицы Эйкенстраат, и там Уленшпигель обнаружил злобный пасквиль на Бредероде. С этим пасквилем он пошел прямо к нему.
— Ваше сиятельство! — сказал Уленшпигель. — Я тот самый добрый фламандец и королевский лазутчик, которому вы так здорово надрали уши и которого вы угостили таким превосходным глинтвейном. Я вам принес подметное письмецо, где вас, между прочим, обвиняют в том, что вы, подобно королю, именуете себя графом Голландским. Письмецо прямо из печатни Яна Наушникена, проживающего близ Мерзавской набережной, в Лиходейном тупике.
Бредероде засмеялся и сказал:
— Если ты мне не откроешь, кто сочинял письмо, я велю тебя сечь два часа без передышки.
— Секите меня, ваше сиятельство, не два часа, а хоть два года без передышки, — подхватил Уленшпигель, — все равно мой зад не скажет вам того, чего не знают мои уста.
Как бы то ни было, он получил флорин за труды и с тем удалился.
10
В июне, месяце роз, во всех концах земли Фландрской началась открытая проповедь евангельского учения.
Приверженцы церкви первых веков христианства [17] проповедовали везде и всюду [18]: в полях и садах, на холмах, где спасаются от наводнения животные, на речных судах.
На суше они проповедовали как бы в укрепленных лагерях — со всех сторон их окружали повозки. На реках и в гаванях охраняли проповедников сторожевые лодки с вооруженными людьми.
[16] Сорт пива (флам.).
[17] Приверженцы церкви первых веков христианства… — Лозунг восстановления первоначальной христианской церкви был общим для всех направлений реформационного движения.
[18] …проповедовали везде и всюду… — Речь идет о проповедях кальвинистов, чье учение получило особое распространение в Нидерландах с 50-х гг. XVI в. Страна покрылась сетью кальвинистских общин, каждая из которых избирала проповедника и консисторию (совет). Проповеди происходили тайно или открыто. Многие являлись на них вооруженными. Резкая критика существующих порядков, часто не ограничивавшаяся только религиозными вопросами, и сильная организация, способная к борьбе, привлекали к кальвинизму широкие массы недовольных. Идеи кальвинизма, преломляясь в их сознании и сливаясь с идеями национального освобождения, а иногда и с требованиями социальных преобразований, становились для них знаменем. Уже в начале 60-х годов проповеди сопровождались народными волнениями. Репрессии только усиливали сочувствие народа кальвинистам, были случаи открытого сопротивления карательным мероприятиям.