— На месте! — подхватили мясники.
— Мы будем молчать, только не трогай нас, Уленшпигель! — сказали девицы.
А Жиллина по-прежнему сидела в углу на корточках, скалила зубы, но ничего не могла сказать и только молча прижимала к себе виолу.
А семеро все гудели в лад:
– ’Т is van te beven de klinkaert!
Старуха Стевен, показывая на свечи во рту, знаком поясняла, что тоже не проронит ни звука. Сыщики дали такую же клятву.
Тогда Уленшпигель заговорил снова:
— Вы в нашей власти. Ночь темна. Лис отсюда близко — если вас туда бросить, вы мигом потонете. Куртрейские ворота на запоре. Если ночной дозор и слышал шум, все равно с места не двинется: во-первых, дозорные — изрядные лентяи, а во-вторых, они подумают, что это добрые фламандцы кутят и весело распевают под звон кружек и бутылок. Помните, стало быть, что вы у нас в руках; будьте послушны — одни, как овны, другие, как овечки. — Затем он обратился к семерым: — Вы пойдете в Петегем к гёзам?
— Мы стали собираться, как скоро узнали, что ты здесь.
— А оттуда к морю?
— К морю, — отвечали они.
— Как по-вашему, кто из сыщиков мог бы нам потом сослужить службу? Мы бы тех отпустили.
— Двое: Никлас и Иоос, — отвечали мясники, — они не преследовали несчастных реформатов.
— Мы люди надежные, — сказали Никлас и Иоос.
— Вот вам двадцать флоринов, — сказал Уленшпигель, — это вдвое больше позорной платы за донос.
Тут другие сыщики вскричали:
— Двадцать флоринов! За двадцать флоринов и мы согласны служить принцу. Король платит мало. Дай каждому из нас половину — и мы покажем в суде все, что тебе угодно.
Мясники и Ламме приглушенными голосами напевали:
– ’Т is van te beven de klinkaert! ’Т is van te beven de klinkaert!
— Чтобы вы слишком много не болтали, семеро доставят вас связанными в Петегем, к гёзам, — продолжал Уленшпигель. — В море вам выдадут по десять флоринов на брата, а до тех пор вы пребудете верны хлебу и вареву из походной кухни, в чем мы и не сомневаемся. Если вы докажете свою храбрость, то при дележе добычи вас не забудут. Если попытаетесь бежать, вас повесят. Если избегнете веревки, то уж от ножа не уйдете.
— Мы служим тому, кто нам платит, — сказали сыщики.
– ’Т is van te beven de klinkaert! ’T is van te beven de klinkaert! — повторяли семеро и Ламме, постукивая по столу черепками горшков и осколками бокалов.
— Вы возьмете с собой старуху Стевен, Жиллину и еще трех девок, — сказал Уленшпигель. — Если кто-нибудь из них попробует улизнуть, зашейте беглянку в мешок — и в воду.
— Он меня не убил! — выскочив из своего угла, воскликнула Жиллина и, размахивая виолой, запела:
Старуха Стевен и три девки чуть не плакали.
— Не бойтесь, красотки, — сказал девкам Уленшпигель. — Вы такие славненькие и хорошенькие, что все вас будут целовать, миловать, ласкать. Вам выделят часть всего, что удастся захватить у неприятеля.
— Мне-то уж ничего не дадут — я стара, — захныкала старуха Стевен.
— Грош в день положат тебе, крокодил, — сказал Уленшпигель, — и будешь ты прислуживать этим четырем прелестным девушкам: будешь стирать им юбки, простыни и сорочки.
— Это я-то? О Господи! — простонала старуха.
— Ты долго ими помыкала, — осадил ее Уленшпигель. — Они торговали своей красотой, а денежки ты забирала себе да еще держала девушек в черном теле. Можешь хныкать и реветь сколько душе угодно — все будет так, как я сказал.