— Доктор! Слава богам!
— Соедини твоих верных слуг в вечной радости и верности!
— Открывайся! Сама!
— Что с тобой? Тебе плохо?
— Дай нам слиться друг с другом, как сливаются вместе языки огня.
— Не дури, загнешься от боли!
— Пусть мы будем нераздельными до тех пор, пока вечный огонь твоей милости не поглотит нас.
— Я лучше с отребьем, чем с тобой…
— Дай нам и в посмертии пребывать единым целым!
В этом мире, странно замедленном, тягучем, пахнущем кровью, нельзя было ни секунды стоять на месте, нужно было отбиваться от разрывающих изнутри и снаружи чувств. Отбиваться физически, руками. Хорошо, что правая рука получила острое прочное продолжение — так удобнее было резать плоть. Флавий ворочал тяжелое тело, покрывая его ранами, и не понимал, что сопротивления больше нет, что он борется с мертвецом.
Отпустило его не скоро, и он тут же почувствовал острую боль в левой ладони. Боль стремительно усиливалась, разгоняя морок: он ясно увидел комнату, кровь на полу и на стенах, тело Ларция в вязкой луже у своих ног.
— Так тоже можно, — сказала Уирка. Голос ее отозвался в голове гулко и больно. Уирка по-прежнему лежала на кровати — бледная, забрызганная кровью, но спокойная. — Развяжи меня.
Это звучало как приказ.
— С какого перепугу? — спросил Флавий, глядя на свою ладонь — на ней отпечатались красные следы зубов. — Ему, значит, ты позволяешь всё с первого слова, а мне приходится пользоваться сверлом?
— Медленно соображаешь. Ты убийца, Золотце. Развязывай. — В ней не наблюдалось ни малейшего намека на кротость, отрывистые команды она выцеживала с искренним презрением.
Да, сейчас ведь прибежит охрана. Интересно, Флавий очень шумел, убивая Ларция? Кажется, он зажал Ларцию рот — оттого и укус на ладони…
Флавий вытер черный кинжал о покрывало и перерезал веревки, спутывающие Уирке руки и ноги. Пока он возился, Уирка плевалась в него обрывками фраз:
— Отчет о деятельности Ларция будет представлен Моларису. О ваших… подвигах при последнем эксперименте я ему тоже сообщу. Идея найти нексумов и держать их обоих за связь… забавна. Хороши бы мы были с тобой — оба. — Быстрая ухмылка перерезала ее лицо наискось.
— Нельзя с этим играть, Уирка. А если бы я не успел?
— Не говори глупости. Ты, я были ему не нужны. А вот поиграть с полуразорванной связью… — Уирка передернулась.
— Ты знала его планы?
— Предполагала. Доказательств не было.
— А Квинтус? Откуда ты узнала о Квинтусе?
— А ты сам разве не понял, что он такой же нобиль, как я — героиня древности? То есть теперь-то он нобиль — до суда и Убийцы богов. — Уирка соскочила с кровати. — Дай-ка сережку. Да, да, ту, что у тебя в ухе. И запри дверь.
Получив сережку, она быстрыми и очными движениями — слишком точными для одурманенной — вдела ее в ухо и, повернувшись к Флавию спиной, взволнованно заговорила:
— Господин Моларис? Да, это я. Да, уже. Доказательства есть, но Ларций мертв. Да. Нет, это моя работа. Чем быстрее вы нас отсюда вытащите, тем лучше.
Флавий запер дверь на задвижку и уселся на кровать. Он почти успокоился и соображал ясно. Его подставили. У нексума ни капли совести. Все планы по приведению их отношений к удовлетворительному состоянию полетели в тартарары, и теперь придется уживаться с опасной непредсказуемой тварью, показавшей себя сейчас во всей красе. И Флавий в общем был даже рад. Тяжесть, дававшая все последние дни, улетучилась. Стало легко и почти весело.
— Придется драться? — спросил он.
— Не думаю.
Флавий пытался уловить шумы из коридора, но в комнату не просачивалось ни звука. Всё как вымерло. Время тянулось бесконечно. Уирка накинула на статуэтку божка салфетку, и Флавию почудилось в этом что-то детское — так ребенок прячется от ночных чудищ под одеялом.