— Идем в дом? — сказала она, наглядевшись вдаль и оборачиваясь к Уирке. Столько теплого участия было в ее взгляде, что Уирка не могла не откликнуться. Только не знала, что сказать, чем поддержать. Улыбнулась как можно шире — и сразу смутилась: не выглядит ли как насмешка? В последнее время она чувствовала себя неловко, что бы ни сделала.
Хельга помогла ей спуститься по приставной лесенке, поддерживая под здоровую руку. О своей ране Уирка наврала, что ее нанес невидимка в лесу каким-то особым дротиком с очень тонким наконечником. А дротик Уирка якобы вырвала из плеча и выбросила. На вопрос, кто наложил повязку, указала на Хельгу, верно рассчитав, что она не выдаст. Сейчас Хельга напомнила о ее вранье.
— Почему ты сказала, что это я тебя перевязала?
— Я сглупила, госпожа. Но дурного не замышляю. Мне можно верить, правда.
— Я не думаю, что ты способна на предательство, — сказала Хельга так поспешно, что Уирка поняла: именно это дочь лагмана и беспокоит. — Как же тебе верить, когда ты такая врунья? — добавила Хельга, улыбаясь.
Уирка снова залюбовалась. Какая милая у Хельги улыбка, какие ямочки на щеках… Смотреть бы и смотреть.
Ей не верят. Может, и правильно. Сейчас она сама себе не верила. И боялась себя.
У Хельги были дела. У Уирки никаких дел не было, потому она таскалась за Хельгой где только можно — лишь бы не сидеть на одном месте и не думать. Вместе они отправились смотреть, хорошо ли заботятся о скотине. Сегодня за пределы усадьбы не выгоняли ни коров, ни овец, ни гусей.
В последнее время из-за невидимок скотину пасли в лугах под вооруженной охраной. Люди лагмана считали риск оправданным: очень уж ослабли животные за зиму, им нужны были солнечный свет, свежий воздух, молодая трава. Теперь же вся эта мычащая, блеющая, гогочущая живность осталась в крытых загонах. До тех пор, пока не вернется лагман или пока не придет известие, что опасаться некого.
Еще Хельга и Уирка наблюдали, как готовят обед. Уирке есть не хотелось. Она, когда волновалась, могла голодать сутками, а сейчас волновалась сильно. Ее близкие в укрытом туманом лесу, среди тысячи опасностей, а она ничем не может помочь.
Тревожилась не только Уирка. Воины, сменившиеся с караула, жаловались на погоду. Для ранней весны туман не редкость, но всё же — нет ли здесь какого колдовства? Кто-то сказал, что в далекие времена при таком тумане в лесу сгинуло целое войско. Аксель Серебряный шикнул — и все примолкли.
После обеда Хельга села к огню расшивать лентами новую отцову рубашку. Она сказала, что рубашка на что-нибудь да пригодится: или на праздничный пир, или в домовину. Уирка маялась от безделья. К ее счастью, и Хельга долго на одном месте не просидела. Позвала:
— Не хочешь выйти во двор? Мне что-то душно.
Уирка с радостью согласилась. Хельга отворила дверь — прямо в молочное месиво. Звуки доносились глухие, странные: тревожное блеяние овец, лай собак, негромкий окрик, далекое позвякивание металла. Уирка вытянула руку — и не увидела ладони. Хельга взяла ее за локоть и уверенно шагнула вперед.
И тут — как будто специально кто-то могущественный, управляющий делами людей, ждал ее шага — справа, со стороны ворот, послышался невнятный шум, ропот, а потом всё перекрыл громкий низкий голос:
— Откройте ворота, впустите конунга Сверри! Встречайте конунга!
— С каких это пор изгои из леса ставят условия воинам лагмана? — крикнул, кажется, Бьярни. Голос у него был громкий, уверенный, а всё же не мог сравниться с зычным басом, рокотавшим из тумана. Каков же этот Сверри?
Туман впереди осветился, словно зажгли сразу несколько костров. И Хельга пошла туда, выставив вперед одну руку, а другой поддерживая Уирку. Они сделали несколько шагов в молочной пустоте, заполненной тревожным гомоном. Все постройки как исчезли. Всё казалось сном. Всё расплывалось. Из настоящего, подлинного — только твердая теплая рука Хельги.
Уирка остановилась:
— Давай послушаем.
Зажмурилась, чтобы отдохнуть от неверной мглы, и попыталась на слух определить, что происходит. Звуки, разбавленные туманом, искажались до неузнаваемости.
Крики впереди. Что кричат — не понять. Ругань откуда-то сверху. Глухие удары, от которых вибрирует земля. Штурмуют ворота? Бьют тараном? Тихо, на грани слуха, свистит спускаемая тетива. Стреляют со стены? Куда? Они там хоть что-нибудь видят?
Сверри со своим войском явился под стены? А ведь Бьярни расставил наблюдателей у леса. Могли они не заметить в тумане столько народу?
И тут Уирке ясно представился Ансельм: на раскисшей земле, с серым лицом, с развороченным черепом, безнадежно мертвый. Над ним склонилось какое-то чудище, тощее, длинное, полупрозрачное, всё в коричневых пятнах… Уирка вытаращила глаза, разинула рот, глотая туман.
Звуки ударов стихли. От ворот послышался другой голос. Тоже громкий, но не такой властный, повыше и пожиже. Он шел не только от ворот, а как бы отовсюду, слово один и тот же человек разместился по периметру стены или как если бы усадьбу окружили, и все окружившие ее говорили одновременно и как один человек.
— Делайте что говорят. Здесь конунг Сверри. Мы легко сломаем ворота и спалим ваши халупы. Но покорность вам зачтется. Отворяйте ворота. Сами.
Уирку скрутило от воспоминания. «Открывайся! Сама!» И она тогда открылась, пустила врага в душу. Как? Как именно? Что тогда произошло? Мысль резанула как нож, быстро и больно.
Придя в себя, Уирка узнала голос. Это говорил колдун Скъегги. Вот как раз его Уирка не боялась. Растуса — да. И Артуса. И Флавия. И еще с недавнего времени — себя. Но Скъегги! Уирка видела, как тот лежал связанный в собственном доме. Собственноручно снимала с него амулет. Она знала: с этим колдуном можно справиться. Однако выходит, что, если здесь колдун, то и Растус тоже здесь?
— Наш конунг Магнус, — ответил между тем Бьярни. — А за голову Сверри назначена награда. Вы сами ее доставили сюда, к воротам. Покажите мне вашего Сверри, я хочу с ним говорить.
Уирка потянулась к уху. Пока Бьярни тянет время, нужно сообщить дяде, сообщить лагману! Сказать, что Сверри окольными путями провел свое войско к усадьбе. Возник прямо под стенами из тумана!