Казалось, при долговязости и некоторой нескладности Даль должен быть смешон в седле, однако он держится на лошади превосходно. Даль объяснил мне, что к верховой езде приучен с детства, поскольку отец его был большой любитель лошадей. Он прибавил также, что своим коням отец дал имена в честь событий 1812 года — Смоленский, Бородинский, Можайский, Тарутинский.
По воспоминаниям Даля, отец его был вообще большой патриот: без конца твердил детям, что они русские, и в кампанию 1812 года сильно огорчался, что по младости своих сыновей не может ни одного из них послать в действующую армию…
Вчера встретил я в главной квартире своего старинного друга, поручика Н. Вечером он явился к нам в палатку, вооруженный флягой доброго вина. Языки развязались, мы вспоминали прошлое, болтали всякий вздор. Даль потешал Н., изображая меня, играющего на кларнете. Поначалу, признаюсь, я хотел надуться, но сходство было столь очевидно, что я не выдержал и расхохотался. Затем беседа коснулась тем военных.
— Солдаты русские воистину чудо-богатыри, — горячо заговорил Н. — Трудно представить, какою ценою даются нам победы. Шесть пар солдатских сапог из семи — гнилье. Шестнадцать штук рубах из семнадцати — гнилье. А наши скверные ружья! Патрон болтается в стволе, точности никакой, без конца осечки. Знаете ли вы, господа, что четверть всех ружей к употреблению негодна! А ваши госпитали…
Даль встал, пробормотал: «Виноват», направился к выходу. Мы смотрели на него с недоумением.
— Надо навестить раненых: бомбардир Рудаченко, боюсь, не дотянет до утра, — негромко объяснил Даль.
Но я понял, что он боится. Он боялся откровенной беседы, мой смелый Даль, который в сражениях торопился вперед…
Мой друг заразил меня, кажется, своей любовью к живому языку. Начав прислушиваться к себе, я понял, что речь моя намного беднее, чем речь Даля. Он знает множество слов. Он не только записывает их в свои тетради и книжки, но и тут же пускает в дело. Даль не любит ни иноязычных, ни книжных оборотов, изъясняет свои мысли очень просто, однако же и на редкость выразительно. Недавно пришлось мне подслушать, как Даль объяснял солдатам устройство кашей планеты: «Земля, на которой мы живем, не лепешка, как думают наши мужики, а она круглая, как ядро, как арбуз, как мяч. Поэтому и зовут землю нашу земным шаром. Земля, или материк, матерая земля, облита кругом морями…» и т. д. По-моему, успех сближения Даля с солдатами не только в особенном подходе. Солдаты по языку принимают Даля за своего…
Итак, мы в Адрианополе, который справедливо считается второю турецкою столицею. За крепостною стеною из дикого камня видны устремленные в небо минареты и купола мечетей. В крепость ведут многочисленные ворота. Под сводами ворот, носящих наименование Герма-Капу, прикованы челюсть, два ребра и спинной хребет мамонта. Среди храмов наиболее привлекает красотою мечеть Селима. Она представляет собою квадратное здание из камня, украшенного резьбою; сужающиеся кверху ярусы плавно переходят в огромный свод купола. Четыре высоких остроконечных минарета обращены на север, юг, запад и восток. Близ мечети устроен большой бассейн, влагу из которого мраморные желоба разносят по всему двору. Улицы в крепости, наиболее древней части города, очень узки; выступающие верхние этажи зданий порою вовсе скрывают небо, едва пропуская на такие улицы солнечный свет. Наибольшее оживление царит в торговых кварталах, что неудивительно, ибо Адрианополь торгует едва ли не со всеми странами. Здесь все перемешалось: лачуга сапожника и кондитерская, кофейная и оружейная мастерская. На одной из таких улиц я насчитал двести восемь лавок; рядом с драгоценными изделиями Индии и персидскими шалями стоят бочки с дегтем и чадят утюги портных.
Однако ни красо́ты, ни богатство города не улучшили положения наших несчастных больных и раненых. Под госпиталь отдана огромная казарма, куда свезено уже почти десять тысяч страждущих. Лежат они без кроватей и без нар — прямо на кирпичном полу; в окнах взамен стекол деревянные решетки: холодный ветер, а то и дождь врываются в палаты. Стаи крыс хозяйничают в госпитале. К ним следует прибавить двуногих крыс интендантских, норовящих вырвать последнюю полушку из солдатского довольствия, последний кусок из солдатского рта. Лекарств нет; на весь госпиталь один аптекарь; фельдшеров вовсе не стало; во врачах большая нехватка — мы совсем сбились с ног, о лечении почти и не думаем, стараемся хоть накормить наших больных да подать им вволю воды напиться. Мудрено ли, что лихорадки, гнилокровие и все та же чума косят страдальцев сотнями…
Нынешней ночью спросил я у Даля, склонившегося над записями, к чему собирает он слова. «А не слыхал ты, Морни, притчи, которой потчевал товарищей Карп Власов, первый солдат в полку, шутник и весельчак? — отвечал Даль. — Тогда слушай, я тебе перескажу. Жил-был мужик, и задумал он построить мельницу. Было у него сватов и кумовьев много, он и обошел кругом и выпросил у всякого: ты, говорит, сделай вал, а ты одно крыло, ты другое, ты веретено на шестерню, ты колесо, ты десяток кулаков, зубцов, а ты другой десяток; словом, разложил на мир по нитке, а сам норовил выткать себе холста на рубаху. Сваты да кумовья что обещали, то и сделали: принесли нашему мужику кто колесо, кто другое, кто кулак, кто крыло, кто веретено. Что ж? Кажись, мельница готова? Ан не тут-то было. Всяк свою работу сделал по-своему: кулаки не приходятся в гнезда, шестерня — на веретено, колесо не пригнали к колесу, крылья к валу — хоть брось! А пришел к мужику старый мельник, обтесал, обделал да пригнал на место каждую штуку — пошло и дело на лад: мельница замолола, и мужик с легкой руки разжился. Вот и я, — закончил Даль, — надеюсь иной раз, что сумею, как старый мельник, подогнать и приспособить к делу разрозненное мое богатство…»
Сегодня подсчитали в главной квартире, что из трехсот докторов, прибывших в армию, более двухсот пали жертвами вражеских пуль и разных болезней…»
На этом обрываются записки доктора де Морни.
Они позволяют увидеть Даля глазами его боевого товарища. Неизвестно только, вел ли их де Морни. Может быть, нет. А может быть, и вел, да они до нас не дошли. Вот и пришлось составить эти записки по рассказам самого Даля и других участников войны, по документам и письмам того времени.
Обрываются же записки потому, что фронтовой друг Даля доктор Барбот де Морни погиб во время похода.
Мужик в яме умирает, матрос — в море, а солдат — в поле.
ЕСЛИ ЗАГЛЯНУТЬ НЕЗАМЕТНО…
Привал. В толпе солдат отыщем Даля. Подойдем — чтобы не помешать — незаметно, сзади. Через Далево плечо заглянем в заветную тетрадку, посмотрим, как приходят в нее слова, как начинают жить в ней по-новому.
Солдат оступился, выругался в сердцах:
— Чертова лужа!
— Калуга! — подтвердил другой, оказалось — костромич.
Даль и прежде слыхивал, что в иных местах лужу называют калугой. Заносит в тетрадь:
Но артиллерист из тверских не согласен: для него калуга — топь, болото. А сибиряк смеется: кто же не знает, что калуга — рыба красная, вроде белуги или осетра.
Пока спорят из-за калуги, вестовой-северянин вдруг именует лужу — лывой.
— Лыва? — переспрашивает Даль.
— А как же? Налило воды — вот и лыва.
Даль пишет:
Но удивляется вятич — у них лывой называют лес по болоту. Лениво спорит с ним архангельский мужик: «Лыва, брат, и не лес вовсе, а трава морская, та, что после отлива на берегу остается».
Между тем какой-то тамбовец дает злополучной луже новое имя — мочажина.
Астраханец поправляет: не мочажина — мочаг, озерцо на солончаках. «Болотце, — расплывается в улыбке добродушный пензенец. — Когда на болоте косят, сено мочажинником называют».