Цимес (сборник): читать начало книги онлайн

Ах, да, Аня, конечно. Все-таки вспомнил.

Нет-нет, я все сделал правильно, иначе…

В любви надо уметь быть жестоким, чтобы не пришлось стать жестоким — беспощадно. И при чем тут слезы? Мужчины не плачут, никогда не плачут. Если бы не чертова Черная Субстанция, это она во всем виновата. Он именно так и сказал тогда, тот самый профессор:

— Substantia Nigra. Это ваша ахиллесова пята, ваше слабое место, ничего не поделаешь. С другой стороны — это ведь болезнь гениев. Утешение, конечно, слабое, но все же… Увы, за все приходится платить, вы это и сами знаете, верно? Так что…

Нашу дочку зовут Надежда. Ведь Надежда — самая неизлечимая болезнь на свете. Едва я вспоминаю об этом, мне сразу хочется назвать ее… да-да, Аней. Анечкой… Но нет, нельзя.

Мы много гуляем, просто медленно идем рядом, держась за руки, и дюны поют нам свою песню — как ни в чем не бывало. Иногда она приходит ко мне по вечерам, садится у ног и слушает, слушает, слушает — молча. И скоро, очень скоро ее делается так много — внутри, вокруг и повсюду, что я не выдерживаю.

— Тебе уже пора. Спокойной ночи.

Она уходит — она всегда была послушной девочкой. Уходит и уносит с собой на всю долгую-долгую ночь свой запах, и взгляд, и теплые ладони, и мягкие завитки волос на шее. Если бы она была… Аней, я бы знал, я бы точно знал, как с этим справиться. Схватил бы ее, сжал, скрутил, зацеловал до смерти. Запер бы — накрепко и навсегда.

И чтобы ключ только у меня, — а так…

А так…

Я пробираюсь в детскую и смотрю, смотрю…

Одеяло совсем сбилось, ее плечи открыты, кожа отливает серебром. Я едва слышу ее дыхание — как же тихо она спит, боже мой…

И я… протягиваю руку… Яблоки падают и катятся, катятся прямо под ноги. Они требуют: «Наклонись, подними меня, возьми меня, съешь…» Они стонут. Голод ослепляет, лишает меня воли и…

…Прости меня, моя капелька.

Страсть можно победить только нежностью — моей нежностью к тебе.

Прости, я не трону тебя.

Не трону тебя…

Не трону тебя…

Я не…

…лет, как он меня не узнает. Или делает вид, и я все еще не понимаю почему.

Ему гораздо лучше: движения увереннее, да и руки уже почти совсем не дрожат, почти-почти совсем. Вот только… Мне кажется, он уверен, что живет один, что рядом никого, меня-то уж точно. Вместо меня пустота, и у нее совершенно другое имя.

Он все прекрасно помнит и все понимает, он такой же, как раньше, — во всем, кроме меня. Меня в нем не осталось совсем.

Мы по-прежнему живем в том же доме. Тот же океан, те же дюны, и чайки, и поющие пески. Почти каждый вечер и каждое утро мы гуляем вдоль берега. И я делаю вид, что держусь за него. Изредка он поворачивает ко мне лицо и что-то негромко говорит. Мне — своей, нет, нашей дочери. Наверное, он уверен в этом на самом деле, а я…

Я просто проживаю его — как жизнь.

С сумерками я вхожу к нему в кабинет, усаживаюсь напротив и молча жду, когда он поднимет на меня глаза. Иногда долго, но я привыкла. Зато можно будет укрыть его руку своей ладонью, поднести к губам, прижаться к горячей сухой коже и попросить:

— Левушка…

— Что, моя хорошая? Я и не заметил, как ты вошла. И почему по имени?

— Папа… Почитай мне, а? Можно?

И моя единственная любовь, мой муж, читает мне.

Знать бы, кому — кому из нас?