— Катти довелось узнать больше, чем нам с тобою, Лил, — спокойно отвечала ей мама. — Может, нас-то старые взгляды и обычаи устраивают, но она принадлежит к другому поколению.
Так мама примиряла мои непривычные для нее взгляды с собственными понятиями о справедливости. Она проявляла много мудрости, такта и доброты, веря в искренность моих убеждений даже тогда, когда не сочувствовала им сама и не могла их понять. В своей любви и верности она всегда вставала на мою защиту, когда кто-нибудь в ее присутствии осмеливался критиковать мои взгляды и поступки.
Проходя однажды вечером по мосту Принца, я увидела первые плакаты, сообщавшие о революции в России. Итак, свершилось. Сбылась мечта изгнанников, с которыми я некогда встречалась в Париже. В тот вечер небо среди облаков сияло золотом и все вокруг было пронизано золотистым светом. Мне в состоянии радостного и головокружительного возбуждения это показалось добрым знамением. Я не сомневалась, что революция — это событие, которое должно потрясти мир. Я чувствовала, что события, свершившиеся в России, должны оказать влияние на жизнь людей во всех странах, однако я тогда еще плохо представляла себе, каким образом революция найдет свое завершение в социалистическом государстве.
Из нападок печати на Ленина, Троцкого и вообще на большевиков можно было понять, что все эти люди руководствуются теорией Маркса и Энгельса. Не теряя времени, я приобрела все их сочинения, какие только можно было достать в Мельбурне, и засела за их изучение. Наши споры с Кристианом, Иэрсменом и Баракки только подтвердили мое мнение, что из всех теорий, с какими мне довелось познакомиться, она единственная дает разумную основу для преобразования нашей социальной системы.
Это открытие просветило мой разум. Оно давало ответ, которого я уже давно добивалась, давало убедительное объяснение богатству и власти, господствовавших над нашей жизнью, их происхождению, развитию, а также тому, каким образом в процессе эволюции общества они могут быть направлены на улучшение благосостояния большинства народа, чтобы избавиться от нищеты, болезней, проституции, предрассудков и войн; чтобы люди всего земного шара жили в мире и стремились усовершенствовать жизнь на этой планете.
36
Письма Алана были написаны химическим карандашом и так выцвели, что сейчас их трудно стало читать; но все же я перечитываю их снова и снова, и каждый раз меня охватывает возмущение против военных властей, которые с такой легкомысленной и ненужной жестокостью отнеслись к нему и многим ему подобным, лучшим и достойнейшим сынам Австралии, из самых высоких побуждений добровольно вызвавшимся жертвовать своей жизнью во имя дела, которое они считали правым.
Этих людей, которых так лелеяли и любили их матери, по прибытии во Францию погрузили, точно скот, на платформы, где «могли свободно разместиться пятнадцать человек, но куда запихнули по сорок». Алан вовсе не жаловался, однако вот что он написал мне:
«Я сидел на вещевом мешке и решил не менять позы, потому что если бы я вытянул ноги, поверх протянулся бы еще чуть не десяток. Спать мне пришлось очень мало. Я понимал, что если усну так, как сидел, обхватив колени руками, то непременно свалюсь на тех ребят, которые лежали рядом со мной. В конце концов я застыл в этой позе, точно скрюченный старостью, и потом, чтобы избавиться от боли в спине, мне пришлось немало простоять выпрямившись. Но даже тогда неосторожностью с моей стороны было приподнять одну ногу, чтобы, стоя наподобие аиста, дать ей отдохнуть, потому что стоило мне сделать это, люди, распластанные вокруг, немедленно втискивали свои скорченные тела на освободившееся место, заполняя каждый дюйм. Поэтому, подняв ногу, не так-то легко было поставить ее обратно. На этих платформах нам пришлось два часа ждать отправки и потом провести еще восемь часов в дороге, так что выгрузились мы только назавтра, в половине девятого утра, усталые, одеревеневшие и голодные.
На станции было помещение Ассоциации христианской молодежи, где мы отдохнули и получили наконец долгожданную чашку чаю, после чего двинулись пешком к казармам. Нам пришлось шагать два часа по довольно красивой местности; вокруг, насколько хватал глаз, тянулись посевы, а кое-где под купами деревьев стояли крестьянские дома, которые здесь разбросаны среди полей, а не образуют деревни, как в других странах. Однако казармы, наверно, повсюду располагаются в самых грязных местах. Люди тут, вероятно, главным образом занимаются разведением свиней; это крупные, тощие твари грязно-розового цвета, похожие на уродливых телят, они есть в каждом хозяйстве и копошатся в навозных кучах, которых так много на задних дворах.
Наш барак — это сарай, окруженный постройками поменьше — курятником, свинарником и т. п. Здешние петухи, кажется, имеют привычку кричать каждые четверть часа от захода солнца до рассвета. Те петухи, что обитают за нашей стенкой, являют собой в этом смысле редкий образец последовательности, и если бы эти бедняги могли хоть что-нибудь понять из дружного хора проклятий, адресованных им, они, без сомнения, издохли бы в страшных муках.
Мне, впрочем, кажется, что, несмотря на свиней и домашнюю птицу, этот барак чуточку получше прежнего. Меньше щелей в стенах, пока еще не завелись крысы, а на полу постелена солома, в которой, по всей вероятности, кишит какая-то живность, но это уже мелочи. Окна с одной стороны выходят на двор, где свалена куча навоза, зато с другой — на пышно зеленеющее поле, и картину эту омрачал лишь дождь, который лил почти не переставая. Вчера мы маршировали с полной выкладкой от половины девятого утра до без четверти двух и промокли насквозь, но это является частью той закалки, которую должен пройти наш батальон».
Маму Алан старался не расстраивать, хотя она, конечно, представляла себе и опасности, которые ему угрожали, и ужасные условия, в которых ему приходилось жить.
Вскоре после прибытия во Францию в письме, датированном 18/7/17, Алан писал:
«После того как я написал тебе в последний раз, мы покинули свой барак и совершили очень трудный переход, длившийся с семи часов утра до половины первого дня. Мы были навьючены как верблюды — полная выкладка, все наши средства нападения и защиты да вдобавок еще суточный паек и целая тонна боеприпасов. Было душно, и шагали мы довольно усердно, так что ряды наши очень скоро стали распадаться, а к концу марша ребята отставали уже десятками и многие падали в обморок. Тех, кто вышел без разрешения из строя, назавтра снова погнали на шестимильную пробежку с полной выкладкой, а взводные сержанты и офицеры должны были бежать вместе с ними, потому что допустили это. И, знаешь, многие ворчали...
Я перенес этот марш хорошо и даже помог в конце одному парню нести винтовку. Сейчас мы в лагере, спим в палатках, куда набились, как сельди в бочку, а кругом нас повсюду следы прошлогодних сражений. Деревушка по соседству носит следы разрушительного обстрела, и там, где германским артиллеристам удалось попасть в дома, теперь только груды кирпичей. Мы должны совершить еще несколько маршей, уже завтра нам предстоит четырнадцатимильный переход, и так мы будем двигаться с короткими передышками. Думаю, что в самом скором времени дивизия наша снова попадет на фронт...»
Алан, пробыв десять дней на передовой, уцелел — один из немногих — и сообщил, что «очень беспокоился, потому что не имел возможности вам писать и боялся, что вы будете за меня волноваться».
«Девять дней мы были под обстрелом, и четыре дня из них огонь продолжался беспрерывно. Мы не могли спать, потому что снаряды рвались вокруг. Днем бывало немногим лучше да еще приходилось под обстрелом ходить на работы. И все же мы с Джорджем выдержали все, хотя как-то ночью оба надышались газом и назавтра нас изрядно тошнило. Но это чепуха, если учесть, что большинство наших друзей ранены или убиты. Нам удивительно повезло, что мы проскочили без единой царапины. Не стану подробно описывать все, что было с нами, потому что бывало и такое, о чем вспоминать не хочется. Теперь все это позади и вспоминается, точно страшный сон, но когда видишь, скольких ребят уже нет с нами, убеждаешься, что это был все-таки не сон.
В первый же вечер, попав на передовую, мы лишь после четырехчасового изнурительного марша добрались до траншеи, которая была нам всего по щиколотку и каждые несколько шагов начисто размыта дождями. Наш командир сказал: «Ну вот и пришли, ребята. Располагайтесь поудобнее», и мы разбрелись в поисках лопат, планок, досок и обрывков брезента, чтобы хоть немного прикрыться от дождя. Но только мы начали устраиваться и даже зарылись уже немного в землю от немецких аэропланов, как пришел приказ собираться и двигаться дальше, потому что нас привели не туда, куда нужно. И мы отошли примерно на милю назад к запасной траншее, так же сильно разрушенной, как и те, к которым нас привели вначале.
Однако я вместе с Джорджем и еще с одним хорошим малым из Делинкина — Рудольфом Сеймуром соорудил кое-какое укрытие. Это было просто небольшое углубление, вырытое в стенке траншеи и прикрытое сверху досками и брезентом, но оно две ночи служило нам домом. Ноги здесь вытянуть было негде, и мы сидели, упершись подбородками в колени и так тесно прижавшись друг к другу, что даже не мерзли, только колени ныли от боли.
Мы добыли старый германский бачок, соорудили небольшой очаг и вскипятили несколько котелков чаю для себя и для других, — это было просто как дар божий. Только с дровами было трудновато: приходилось складными ножами отковыривать куски от огромного бревна.
После того как мы два дня просидели в траншее, время от времени совершая под обстрелом вылазки за продовольствием, нас перевели глубже в тыл, где мы увидели еще одно пустынное поле, изрытое снарядами, и где нам снова предложили устраиваться. Здесь наша небольшая компания, к которой присоединился еще один парень, расположилась в разбитом немецком блиндаже. Вокруг валялись бетонные плиты, разбросанные взрывами снарядов, когда наша артиллерия выбивала отсюда бошей.
Мы сложили их по краям, а сверху покрыли свое убежище двумя огромными листами оцинкованного железа, которые едва дотащили вчетвером. Когда же мы заткнули щели в крыше обрывками брезента и замазали их грязью, получилось вполне уютное укрытие, где мы все четверо могли с удобством вытянуть ноги. Мы готовили тушеное мясо, жарили бекон и при желании всегда могли вскипятить себе котелок чаю. По временам шел дождь, но наши строительные усилия спасали нас от непостоянства погоды, и три дня у нас было неплохое жилье. Кругом рвались снаряды. И хотя шагать до переднего края было еще целый час, здесь тоже оказалось довольно жарко. Многие ребята так и остались лежать на месте, другие были ранены или контужены.
Один снаряд упал совсем рядом с нашим укрытием, как раз в то время, когда мы сидели там впятером. Крыша обрушилась, но стены выдержали. Однако когда мы стали выбираться оттуда, то обнаружили, что одного из нас, невысокого веселого паренька, по имени Генри Линдсей, ранило осколком снаряда, пробившим перекрытие. Мы вынесли его наружу, раздобыли носилки и как умели перевязали ему рану, но он умер по дороге на перевязочный пункт, так и не сказав ни слова. Он был хороший малый, и у нас его очень любили. Он пережил все трудности прошлой зимы, и его даже ни разу не царапнуло.
Здесь нам впервые пришлось иметь дело с резиновыми сапогами. Однажды ночью мы должны были тянуть провода неподалеку от передовой. Мы видели, как под вечер из штаба батальона притащили какие-то сапоги, и подумали: «Ну вот, какая-то дрянная обувка». Но так как их не раздавали, мы решили, что это не для нас. А потом, как это обычно бывает в армии, за десять минут до выхода нам вдруг приказали каждому выбрать по паре этих сапог и надеть...
Все они были свалены в кучу, номера перепутаны, и унтер орал: «А ну, пошевеливайтесь, пора выходить». Мне достался огромный сапог четвертого размера на левую ногу и десятого размера на правую, и, помня рассказы о том, как легко эти сапоги вязнут и теряются в грязи, я был далеко не в восторге. Однако я все же надел их, эти огромные сапожищи, какие носят наши рыбаки, когда ловят форель, и мне они были по самые бедра. Натягивая их, я весь перемазался в грязи.
Едва мы взобрались на вершину холма, который немцы облюбовали для обстрела, как началась эта музыка. Похоже было, будто фрицы знают, что мы там скапливаемся, потому что рядом упало несколько тяжелых снарядов. Офицер, который нами командовал, был убит, а несколько ребят ранено.
Жуткая это была ночь! Тьма опустилась черным покровом, и пронизывающий ветер нес проливной дождь. То и дело вой снаряда, вспышка и взрыв напоминали, что есть нечто еще похлеще, чем дождь. Прождав час, мы двинулись по дощатому настилу, ноги скользили в этих сапогах и хлюпали по грязи, а мы проклинали их. От непрерывного дождя настил намок и стал скользким, и нам приходилось балансировать на манер Блондена[43], тем более что доски кое-где были вырваны снарядами. Больше мили нам пришлось пробираться вообще без мостков, и мы на каждом шагу увязали в грязи по колено. Вот тут-то и пригодились сапоги. Но весь этот переход и ожидание под обстрелом были напрасными, потому что едва мы добрались до переднего края и несколько снарядов разорвались рядом, как был получен приказ поворачивать назад, «до дому».
Наше укрытие показалось нам в ту ночь райским уголком, тем более что, как мы полагали, еще до рассвета нам придется покинуть его. Джордж благодаря своей нашивке был избавлен от этого ночного похода, мы велели ему приготовить ужин к нашему возвращению, и у него уже готовы были вкусная семга и тушеная говядина. Когда мы отведали всего этого, запив еду кружкой горячего чая, то подумали, что в конце концов на этой войне не так уж плохо.
Покинув и это пристанище, мы расположились на подступах к гребню холма, сразу же за передовой линией. Здесь у нас был узкий окопчик, в котором можно было только сидеть. Джордж не появлялся несколько дней, потому что сперва ему пришлось вести на наши прежние позиции новую группу, а потом его свалила болезнь. Мы с Дольфом держались вместе, и он, увидев новую позицию, где нас расположили, чуть не заплакал. Я туда пришел первым и обнаружил, что это ячейка, где едва хватает места для одного. А когда подошел Дольф, на лице его отразилось такое отчаяние, что я не мог удержаться от смеха. Дольф никогда не употребляет крепких словечек, не пьет и не курит, и все же парень он настоящий.
[43] Французский акробат и фокусник; прославился хождением по канату, натянутому над Ниагарским водопадом.