Мы стали другими: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Он промолчал, только покраснел. Тогда она стала читать, засмеялась и тоже покраснела. Они немного постояли, оба красные, не говоря ни слова, а потом она убежала.

Все утро Власов лежал на конке и думал. Он попросил у старшины зеркало я сделал пробор, хотя волосы еще не отросли, и пробор вышел чуть заметный. Вдруг он увидел свои ноги в кальсонах и спустившихся белых чулках, и ему захотелось одеться. Он выпросил у сестры-хозяйки штаны и гимнастерку под предлогом, что отправляется в город, и вообще принарядился, как мог. Это было неясно, что именно должно произойти, но он все-таки принарядился. А вдруг Луша сегодня передаст ей его ответ, и она придет, тоненькая, аккуратная, с книгой в руках, или высокая, с косами вокруг головы, вроде той, что играет главную роль в картине «Юность Максима»?

К вечеру он не выдержал и пошел разыскивать Лушу. В это время она всегда была в процедурной. Очень тихо он открыл дверь и увидел ее — она сидела за столом и что-то писала. Она не обернулась, наверно, подумала, что кто-нибудь из персонала, и, неслышно ступая, он сзади подошел к ней и стал читать, что она пишет.

«Забудь обо мне, милый Федя, — писала она, — считай, что это было только мечта, потому что сегодня я уезжаю. Ты никогда не увидишь меня, скажу только, что я бесконечно рада, что ты поправился и что ты, надеюсь, может быть, не забудешь ту, которая ото всей души желает тебе победы и счастья».

Луша немного всхлипнула, когда написала эти слова, и он стоял и думал так быстро, как только мог, чтобы поскорее понять, что случилось.

— Так это ты, Лушенька? — спросил он негромко.

Она вскочила и разорвала письмо.

Через неделю Власов пошел на комиссию, и доктора, осматривая его, снова сказали, что он является чудом и загадкой природы. Загадка была простая, но он, понятно, не стал ее объяснять. Возможно, что для подобного лечения в медицине еще не было места.

Его направили в команду выздоравливающих, а оттуда он должен был поехать в свою часть, и у него оказался свободный день, который он провел с Лушей. Они гуляли в парке, были в кино, и он рассказывал ей, что незнакомка представлялась ему похожей на ту девушку, которая играет главную роль в картине «Юность Максима». Теперь это было просто смешно, потому что он ясно видел, что никто на свете, кроме Луши, не мог написать эти чудные письма.

Простая душа

Фотография выцвела, ее много раз заливало водой, но еще можно было разобрать серьезное лицо девочки, большие круглые глаза, челку и косы на груди. Эту девочку звали Дарья Матвеевна Крутякова. Она была тоже 16-го года рождения, и Вася познакомился с нею в детдоме. Они учились в одной школе, в одном классе, и он все собирался убежать из детдома, но почему-то не убегал. Они разговаривали о разных интересных вещах, она читала ему и все могла объяснить, — даже удивительно, как она во всем разбиралась! Но, когда они перешли в 7-й класс, Даша нашла родителей и уехала в Киев. Прощаясь, она подарила ему свою фотографию.

Потом Васю призвали во флот и в 1935 году отправили на Дальний Восток. Он ходил на морских охотниках, потом на мониторе «Сун-Ятсен», и все было хорошо, только скучновато. Ведь у него не было ни матери, ни отца — он был один на свете.

Однажды он написал Даше и получил ответ. Оказывается, она помнила его и скучала. Они стали переписываться, и от нее приходили такие серьезные, ученые письма, что ему было далее немного страшно, как все будет, когда он отслужит и поедет к ней. Но он думал, что ничего, наладится, тем более, что он на флоте тоже стал более грамотный и работал теперь в машинном, на двигателях внутреннего сгорания.

Каждый месяц он получал от нее письмо: месяц — и письмо, месяц — и письмо, и так продолжалось все время, пока он служил на Дальнем Востоке. Потом он отслужил и написал ей, что скоро приедет в Киев.

Он отдал портному брюки — вставить клинья и вообще перешить, чтобы лучше лежали. Он купил ей подарки — веер японский и легкого синего шелку на платье. Он не пил, но тут здорово выпил в самом дорогом ресторане и всем показывал фотографию. Ночью он встретил знакомого китайца и ему тоже показал фотографию, и китаец посмотрел и сказал: «Люськи женщин, хо! Холосо!» И было так весело, так приятно!

Наутро военком вызвал его и вместо документов вручил литер и предписание — в Севастополь, на Черноморский флот, на крейсер «Червона Украина».

Так началась для него война. Он ходил бомбить Констанцу. Он вывозил из Мариуполя женщин и детей. На его глазах немцы утопили баржу с двумя тысячами детей, хотя флаги Красного Креста были на корме и на носу и кто-то даже прикрыл детей флагом.

Потом Вася дрался на суше. На Котовском направлении он дрался с румынами, и это была легкая война, потому что он вырос на юге и знал всю природу — морской и речной песок, птиц по голосам и деревья. Потом его перебросили на север, и здесь война была уже труднее.

Природа здесь была мелкая, однообразная, и даже чайки кричали иначе — пронзительнее, злее.

Но Вася освоил и эту природу. Он стал отличным разведчиком, и знаменитый на севере майор Л. взял его в свой отборный отряд. Вася участвовал в уничтожении базы под Титовкой, когда отряд майора Л. до ста километров шел по сплошному болоту, подтаскивая друг друга на веточных матах, и все это молча, не говоря ни слова. Марш затянулся, и приходилось питаться березовым соком, цветочками черешни. Но отряд прошел и в жестоком бою разгромил автобазу. Это было трудное, отчаянное дело, и Вася, согласно словам майора Л., вел себя не хуже других и был представлен к награде.

Потом Вася был ранен и четыре месяца провел в госпитале. Ему дали сорок пять дней, когда он выписался, и предложили поехать в дом отдыха на реке Пинеге. Но он отказался.

Несколько раз он писал на радио, чтобы передали привет Дарье Матвеевне Крутяковой и чтобы она сообщила ему свой адрес. Из радио не ответили и ничего не передали, хотя он очень просил. Военком посоветовал ему написать в Бугуруслан, в Центральное бюро справок. Ответа долго не было, наконец пришел коротенький ответ, в котором ему сообщали, что в бюро имеются три Дарьи Матвеевны Крутяковых, и все три 16-го года рождения.

Адреса тоже были указаны. Две Дарьи Матвеевны жили на Урале, одна в Молотовской области, другая в Свердловской, а третья — где-то очень далеко, в Ойротии, на Алтае. Он снова посоветовался с военкомом, и военком сказал, что так или иначе, но ему необходимо связаться с Дашей.

— Потому что воевать нужно за что-то очень близкое, без чего тебе было бы трудно жить, — оказал он, — тогда лучше выходит. Один воюет за родной дом, другой — за мать или, скажем, брата. И на круг все это выходит одно — мать, брат, дети, дома наши. Вообще все! Вот жизнь. Так что, когда ты ее найдешь, тебе воевать будет веселее.

Военком посоветовал написать в Бугуруслан еще раз, потому что Вася не указал места рождения. Но Вася не стал. Время шло, и уже поздно было писать, а нужно поехать.

Он сложил вещи, получил по аттестату. Шелк, который он купил для нее во Владивостоке, не сохранился, — его украли, а веер был цел, прекрасный складной веер, на котором был нарисован целый сад. Птицы сидят на деревьях и поют, солнце всходит, и женщина-японка гуляет с цветами в руках.

И Вася уехал. Дорога была трудная, с пересадками, и у него было много времени, чтобы подумать о том, что он видел. С начала войны он не был в тылу. Ночуя в одном бараке, он познакомился с мальчиком шестнадцати лет, который был мастером на военном заводе, это было удивительно! И этот мальчик обо всем рассуждал так толково, а в двигателях внутреннего сгорания понимал, очевидно, не хуже Васи. В другой раз Вася разговорился с милиционером, который взял на воспитание двух сирот, оставшихся без отца и матери, — тоже факт, заслуживающий внимания. На станции Свеча Вася поднес вещи одной женщине, которая отправила на фронт четырех сыновей, а сама вернулась на завод, несмотря на свои семьдесят два года, — до сих пор о подобных случаях он читал только в газетах. Он видел, как в голом степи под открытым небом, не обращая внимания на сильный мороз, трудились, собирая заводы, люди. Все это было необыкновенно, и Вася смутно догадывался, что это и есть то самое, о чем говорил ему военком. Но, чем ближе он подъезжал к тем местам, где надеялся увидеть свою Дашу, тем меньше он думал об этом.

Первая Даша жила в деревне, в тридцати километрах от железной дороги. Туда нужно было ехать на подводе или итти пешком, и он, пока шел, все воображал, как это будет. Он вдруг войдет, и она его не узнает. А потом узнает. Он в кино один раз видел такую картину.

В адресе было указано, что Даша живет при интернате детей, эвакуированных из Ленинграда, и в деревне ему сразу показали этот интернат — он помещался в школе.

Девочки играли у крыльца. Он спросил: