Площадь Диамант: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

А водопроводчик, толстый, с усами, покрутил задвижкой в люке на улице, поднял голову и засмеялся. Потом они вдвоем с сеньором пошли на террат измерить напор воды, и когда сошли вниз, сеньор дал ему что-то на чай. Водопроводчик закрыл люк и ушел. Я спустилась по лестнице шашечками, а сеньор — по лестнице из сада. Он попросил у меня пустую бутылку, литровую. Давайте, говорит, сами измерим, какой теперь напор воды. Мы поднялись, я держала бутылку, а он все время смотрел на часы, и одна женщина с соседнего террата ему поклонилась, потом стала разговаривать с другой женщиной — она снимала квартиру у моих хозяев в соседнем доме, который тоже был ихний, но не такой нарядный, как наш. Бутылка наполнилась, и я тотчас позвала сеньора. Он ко мне бросился, как не знаю кто — плащ по полу, уставился на часы и глазам не верит. Никогда, говорит, не было столько воды. Раньше бутылка за шесть минут наполнялась, а теперь — за три с половиной. Ночью перед сном я рассказала Кимету про дверные решетки и про все, но он только хмыкнул, чем, говорит, люди богаче, тем чуднее.

На третий день я не стала звонить, сняла цепочку, толкнула калитку и вошла. А в саду в плетеных креслах сидели сеньора и ее зять. Я увидела, что у зятя под глазом здоровенный синяк, и прямиком на кухню, а там — гора грязной посуды. Только взялась за нее, приходит сеньора. У нас, говорит, большая неприятность, заметили, какой синяк под глазом моего зятя? Я ей — конечно, конечно. Оказывается, у них в летней пристройке жил квартирант, и у этого квартиранта была мастерская, он лошадок делал из картона. Ну, а зять вызнал, как он на этих лошадках зарабатывает, и решил накинуть плату за пристройку. Пришел к квартиранту в обед, тот сидит за столом, ест. Он где работал, там спал и ел, кровать со столом в самом углу. Зять ему бумагу со счетом, мол, так и так, теперь будете платить столько. Квартирант в спор, вы говорит, не имеете права, а зять — нет, имею, квартирант — нет, не имеете. Ну, и до того дошло, что квартирант рассвирепел и запустил в зятя бараньей костью, чуть в глаз не угодил, бедному. Сеньора сказала, что когда я пришла, у них разговор шел насчет юриста. Потом зазвенел звонок, и сеньора велела открыть дверь. Я, говорит, даже умыться не успела. Я спрашиваю, где звонят — хоть тресни, не могла в этих звонках разобраться. И сеньора снова давай объяснять — этот звонок из сада, раз он в галерее звенит, а звонок из входной двери — звенит на лестнице, что ведет в гостиную. Еще сказала, что если это по объявлению в газете, то сказать, что семьям с детьми они не сдают, и что в их загородном доме — целых три террата. Если их устраивает, пусть пройдут, зять им скажет, что и как. А с дверью надо осторожнее — она на улицу открывается, того гляди, может ушибить.

Я пошла, смотрю — сеньор с сеньорой, уже в годах, но одеты хорошо, очень чистенько. Они сказали, что их машина стоит у парадного входа, и что слишком долго звонили, но звонок, оказывается, не работает, и вот, по чистой случайности, увидели записку насчет звонка у калитки.

— Мы, собственно, по объявлению.

Сеньор протянул мне квадратик из газеты, вырезанный очень аккуратно, и говорит — вот тут все написано, посмотрите. Я стала читать, а там не разбери-поймешь: буквы да точки. Одна буква с точкой, две буквы с точкой. И адрес. Потом снова буквы с точкой. Хоть бы, какое слово целиком. Ничего не поняла, сказала только, что если с детьми, хозяева не сдадут. А сеньор сказал, что у его сына трое детей и каждому ясно — дача в первую очередь нужна детям. И то ли в шутку, то ли всерьез добавил: что же прикажете делать моему сыну с детьми? Может, они кликнут царя Ирода?

Повернулись и ушли. Даже до свидания не сказали. Сеньора ждала меня у фонтана, в этом фонтане посередине скульптура — каменный мальчик в летней шляпке, выкрашенный синей и зеленой краской, только уже линялой. Он сидит, а в руке у него букет цветов, и из одной ромашки струйкой вверх бьет вода. Зять чистил зубы на галерее, чистит, а сам смотрит в нашу сторону и шея полотенцем обмотана. Он на кухне умывался, потому что в умывальнике под лестницей что-то в кране свернулось, и его подвязывали тряпочкой, чтобы не текло. Я сказала, что приходили муж с женой, уже в возрасте, что они долго звонили в парадную дверь и вообще обозлились, когда услышали насчет детей. А сеньора на это — люди иногда такие бестолковые, в записке все сказано, и все равно звонят в дверь. Ну а мы отключаем электричество — звоните, сколько влезет! Пока зять чистил зубы, мы с сеньорой любовались красной рыбкой в фонтане, ее мальчику подарили на День Волхвов и назвали Балтасаром, как того царя. Я взяла и спросила, почему они не хотят сдавать с детьми. Сеньора сразу — дети все порушат, поломают, поди, убереги, да и зять очень против. Не успели мы войти в дом — снова звонок. Из сада. Я бегом к калитке. Открываю, там молодой человек, и первые его слова: это не дом, а черте что, настоящий бред, ходи-ищи с таким дурацким адресом!

Мои хозяева все время сдавали свои дома, и мне приходилось всем объяснять одно и то же. Ихние дома пустовали и по три и по четыре месяца, а как не пустовать, раз такие условия…

Детей я решила отводить к сеньоре Энрикете, потому что это не жизнь, а каторга. Она приняла детей как родных и девочку привязывала шарфом к стульчику. Надо было, говорит, с первого дня приводить ко мне. Я ей не велела давать детям соленые орешки, а им тоже наказала, чтобы не просили, потому что они дома ничего не ели, что ни дай. Но из нашей затеи ничего не вышло. Мальчик сидел скучный, обиженный и часами тянул — хочу домой, хочу домой. Не хочу на улицу, хочу домой! Ну и куда деваться — снова оставляла их дома, да и, по правде, пока они сидели без меня, все как-то обходилось.

Но однажды вхожу и слышу шум, будто птицы крыльями хлопают. Посмотрела, вроде ничего: мальчик стоит на галерее спиной к свету и тянет ручки через плечо Риты. Тихо стоят, не шелохнутся. Я — то, как приду — скорей за дела, обед готовить, то, се, ну и мне ни к чему, не придала значения. И еще дети взяли привычку играть викой, выкладывали из нее на полу дорожки, цветы, звездочки.

У нас уже было десять пар голубей. И вот как-то раз Кимету случилось работать у одного человека, который жил рядом с моими хозяевами. В один из дней он зашел за мной, и я познакомила его с сеньорой. По дороге домой я занесла в лавку список продуктов, который сеньора дала. Выхожу из лавки, а Кимет — он меня на улице ждал — говорит: вот дурында, не могла раньше сказать, какая здесь вика замечательная, нигде такой не видел. И тут же вспомнил, что когда мы еще не были женаты, он эту лавку приметил. Велел купить целых пять кило. Отпускал мне сам хозяин, чем-то на Пере похож, на повара: высокий, волосы аккуратно причесаны, а лицо в оспинах, но не глубоких. Моя сеньора всегда про него говорила, что он — порядочный, не обвешивает, цены нормальные и с разговорами не лезет.

С каждым днем я уставала все больше. Приду домой, дети спят. Я на полу одеяло стелила, и они на нем засыпали оба, как ангелочки. А тут прихожу, они и не думают спать, моя Рита, такая кроха — хи, хи, хи. Смотрят друг на друга, и мальчик ей пальцем — тсс! А Рита снова — хи, хи, хи… Решила я дознаться, что они затеяли. И вот однажды примчалась домой пораньше, летела по улицам как угорелая. К двери подошла тихонько, не дышу и осторожно ключом поворачиваю, точно вор какой. Открыла и — Бог мой! Голуби все как есть по галерее и по гостиной разгуливают. А детей нет. Три голубя заметили меня — и на балкон, дверь настежь открыта, на полу только тень мелькнула, и перышки остались. А четверо сразу на галерею, быстро-быстро лапками переступают, спешат, подпрыгивают, крылья приспустили. Но с галереи смотрят как ни в чем не бывало. Я спугнула, они тут же улетели.

Потом, конечно, бросилась детей искать, всюду облазила, даже под кроватями. И кто бы знал! В темной комнате, вот где нашла. Мы туда Антони закрывали совсем маленького, чтобы хоть часок поспать. Рита, значит, сидит на полу, и в подоле у нее голубка, а у Антони на коленях три голубя, вику клюют прямо с руки. Я к детям — вы что тут делаете! Голуби испугались, тычутся в стены, а мальчик обхватил ручонками голову и заревел. Как я намучилась, пока всех голубей повыгнала, слов нет… Выходит, голуби эти давно уже хозяйничали в доме! Из галереи они набивались в гостиную, а оттуда через балкон возвращались к себе в голубятню. Я-то, глупая, радовалась, дети у меня послушные, а они сидели тихо, боялись голубей спугнуть, и те к ним попривыкли. Но Кимет ничуть не расстроился, наоборот, — смеялся. Наша голубятня, говорит, как большое сердце, кровь оттуда идет кругом по всему телу, а потом снова в сердце — в голубятню. Нам бы, сказал, побольше развести голубей, хлопот с ними немного, живут и живут Божьей милостью… Голуби, когда взмывали вверх, ну точно косая волна, и гребень из белых молний, из крыльев то есть. Прежде чем нырнуть к себе в голубятню, они обязательно долбили бортик, штукатурку клевали. От этого повсюду выбоины и голый кирпич. Антони, бывало, залезет в середину стаи, и малышка за ним, а голуби хоть бы что, одни расступаются, другие семенят за детьми. Кимет сказал: надо бы кормушки внизу поставить, в темной комнате, раз голуби привыкли к ней. А дети только сядут на пол — птицы вокруг них, сами в руки даются. А потом Кимет сказал своему Матеу, что хорошо бы сделать для голубей гнезда в темной комнате, она как раз под терратом. Надо, говорит, пробить отверстие в потолке, приладить крышку, вроде люка, и лестницу из реек от пола до потолка. Вот и будет самый короткий путь из квартиры на голубятню. Матеу засомневался: вдруг хозяин запретит. Но Кимет сказал — хозяину незачем все знать, да и жаловаться не на что, голуби у нас чистые, главное поставить дело, чтобы толк был, а смотреть за ними приставлю Коломету и детей. Я ему — это дурь, но он фыркнул на меня, мол, женщинам только дай власть, все сразу рухнет. Мол, кто-кто, а он знает, чем надо заниматься. И настоял на своем. Матеу, добрая душа, пробил отверстие и обещал, раз Кимету загорелось, принести со стройки лестницу, он присмотрел одну, только надо снять две-три рейки, а то длинновата. Кимет, он, конечно, поставил внизу гнезда, а голубей закрыл, пусть, говорит, привыкают выходить по лестнице, нечего гулять по всей квартире. Голуби сначала жили в полной тьме. Кимет крышку не открывал. Ее из досок сбили и сверху поднимали за кольцо, а снизу толкали головой или плечом. Я, бывало, начну убирать эту комнату, свет зажгу, а голуби, несчастные, сидят как слепые, хоть бы шевельнулись. Синто увидел, весь зашелся от злости, рот совсем набок поехал.

— Эти птицы — самые настоящие каторжники!

И вот голуби хоть взаперти, а яйца положили и голубят высидели. И когда голубята оперились, Кимет поднял крышку, а мы через решетку смотрели, как голуби поднимаются по перекладинам. Кимет радовался как дитя. Доведем, сказал, до восьми десятков, и можно кончать с мастерской, а пока что пора и участок за городом подыскивать. Матеу нам домик поставит, найдет у себя материал. С работы приходил как чумной, сядет ужинать и не видит, что в тарелке, лишь бы поскорее поесть — и за расчеты. Сидит под нашей лампой с красной бахромой, прикидывает, пишет на старом картоне, чтобы бумагу не переводить. Столько-то пар, столько-то птенцов, столько-то корма, столько-то дрока на гнезда. Верное дело! А голуби, скажу, маялись на этой лестнице дня два или три, пока сообразили, как им выбираться. И когда поднялись на террат, верхние их чуть не заклевали. Понятное дело — они чужие! Самый злющий был первый, тот, что с подбитым крылом. Когда попривыкли друг к другу, то верхние полезли вниз — разнюхать, что там.

Строиться решили где-нибудь на высоком холме Барселоны. А голубям поставить голубятню в виде башенки с винтовой лестницей, крытой до самого верху, и чтоб у каждого гнезда — оконце. А под крышей островерхой думали сделать площадку, откуда голуби станут летать на Тибидабо[30] и даже дальше. Кимет размечтался. Голуби, говорил, меня прославят. Вот построим дом, и прощай мастерская, стану выводить новые породы, а там, глядишь, и премию дадут, как лучшему голубеводу, а! Но чтобы совсем бросить свою работу — это нет. Гордился, что краснодеревщик. Скажу нашему Матеу, пусть построит мне сарай, и там буду держать весь инструмент. Начну мебель делать, только не по заказу, а своим друзьям, заказчики это одно, а работа — другое. Попадаются, правда, замечательные люди, говорил, но чаще такие паскуды, что руки опускаются. Как придут Синто с Матеу, так у них планы всякие. Только вот однажды сеньора Энрикета сказала, что мой Кимет раздаривает голубей направо-налево, чуть не каждая третья пара — в подарок, а ты, дурочка, надрываешься…

У меня в ушах все время курлыканье голубиное. И выматывалась я до полусмерти, столько от них грязи. Вся пропахла этими голубями. Куда ни глянь — голуби, и на террате и в квартире. Даже во сне снились. Кто я — вроде девочки с голубями! Вот сделаем фонтан, и посередине наша Коломета с голубкой в руках. Это все Синто шутил. Я, бывало, иду к хозяевам, а за спиной шум крыльев слышу — лезет в голову, мучает, точно муха навозная. Иной раз сеньора что-то спросит, а я молчу. Она даже удивлялась: вы что, не слышите?

И на — скажи ей, что слышу я одних голубей, что от моих рук несет серой и викой, которую я в кормушки насыпаю. И скажи ей, что если вдруг побьется насиженное яйцо, от него такая вонь, зажимай нос, не зажимай — никакого спасения! И поди скажи, что не знаешь, куда деться от криков птенцов, которые просят есть, как оголтелые, и вместо перьев у них желтые колышки на лиловом теле. И что скоро я совсем сдурею от их курлыканья, потому что они лазают по всему дому, и если я оставляю дверь открытой в темную комнату — голубятню, они у меня разбредутся кто куда, повылезут все на балкон, как полоумные. И что все началось с того дня, как я пошла к ним работать, и до того измучилась, что не хватило духу вовремя сказать Кимету, что нет и нет. Да и какой толк говорить, что мне и пожаловаться некому, что я со своими бедами всем чужая, что стоит слово произнести о себе самой, Кимет сразу про свою ногу заводит. И что мои дети — как два цветка заброшенных, а в доме, где раньше все блестело, теперь хуже, чем на скотном дворе. И что вечером, когда я укладываю детей спать и тычу им пальцем в животик — дзинь, дзинь, — чтобы рассмешить, мне вслед это окаянное курлыканье, а в нос бьет запах мокрых перьев. Я знала, что вся насквозь — и волосы, и кожа, и платье — пропахла голубями. Как останусь одна, принюхиваюсь и принюхиваюсь к рукам. А причесываюсь — к волосам. Не представляю, как могла выдержать такое, ведь все до тошноты пахло голубями. Сеньора Энрикета не стерпела, вмешалась: у тебя, говорит, характера нет, я бы давно покончила с этим, да вообще не допустила бы. Свекровь — мы с ней виделись редко, она, считай, на глазах состарилась, ей к нам собраться — целая история, а у меня в воскресенье ни минутки, чтобы ее проведать. А тут она взяла и приехала, голубей захотела посмотреть. Мол, Кимет с детьми ее почти не навещает — это она пожаловалась, — а как приедет, так рассказы про одних голубей, про то, как разбогатеет на них, и мальчик тоже только о голубях, что голуби за ним ходят повсюду и что они с Ритой играют с ними, как с братиками и сестричками. Когда она услышала, что голуби курлычут в маленькой комнате, так и ахнула. Это, говорит, только мой сын мог до такого додуматься! Ей и в голову не приходило, что у нас голуби прямо в доме. Я ее уговорила подняться на террат, и, когда она посмотрела вниз в люк, у нее голова закружилась.

— Может, и правда, у Кимета выйдет что дельное?

Увидела, что в поилках сера, и сказала, что ее дают курам, а у голубей печень разбухает от этой серы. И пока она рассуждала, голуби по террату разгуливали туда-сюда, летали, садились, расхаживали по бортику и долбили его клювами. Ну, господа-хозяева. И в небо поднимались, будто свет и тень крыльями играют. И летали прямо над нашими головами. Тень от них пятнами ложилась нам на лица. Свекровь махала руками, как мельница, чтобы голубей отогнать, а те — хоть бы хны. Самцы кружатся возле самочек: клювик кверху, клювик вперед, клювик вниз, хвост опахалом и крыльями по земле, по земле. То к гнезду, то обратно, и вику клюют, и воду пьют с серой, и никакая печень у них не раздувается. Потом у свекрови прошла голова, и ей захотелось поглядеть, как голубки сидят в гнездах. А голубки — они очень горячие, когда сидят на яйцах, — смотрят стеклянными глазами, у всех клювы наготове, темные с красным наростом, и две дырочки вместо носа. Так и клюнут… Дутыши — важные, на королей похожи, монахи, как шары из перьев, а те, у которых хвосты веером, разозлились, наверно, и побросали гнезда.

Я хотела показать ей яйца. Давайте посмотрим, говорю. А она — нет, могут гнезда бросить. Голубки очень ревнивые, с характером и чужих не любят.

Ровно через неделю после того мать Кимета умерла. Утром, чуть свет, прибежала ее соседка и сказала. Я отвела детей к сеньоре Энрикете: делайте, что хотите, а сама пошла с Киметом к свекрови. Подходим — на двери большой черный бант. И ветер, уже осенний, шевелит его концы. В спальне, где она лежала, собрались три ее соседки. Они поснимали банты со всех шишечек на кровати и с креста — тоже. И одели ее. На ней было черное платье со стоячим кружевным воротничком, и в нем тоненькие пластиночки, чтобы лучше держался, по подолу атласная отделка. А в ногах — большой венок из листьев и веток, без единого цветочка.

Одна из соседок глянула в нашу сторону и говорит: вы не удивляйтесь, она хотела, чтобы без цветов. А сама все перебирает пальцами, длинными и тонкими. У меня, говорит, сын — садовник, и мы с вашей матерью условились: если она умрет раньше меня, он сделает ей венок из одних листьев. У покойницы из головы не выходило, чтобы без цветов, …без цветов. Цветы, говорила, для молоденьких. А умри я первой, она, по нашему уговору, положила бы мне венок из обыкновенных цветов, какие бы цвели на то время, только не из каких там особенных, а что подешевле. Зачем зря бросаться деньгами? Но вообще-то, венок из одних листьев все равно что обед в праздник без сладкого. И вот поди-ка — она первая!

А Кимет слушал-слушал и спрашивает: как же мне быть, раз уже есть венок?

— Хотите — давайте пополам, будет от нас двоих.

Тут в разговор вступила другая соседка, голос у нее сиплый — если б у моей подруги был свой интерес, она бы сразу сказала, мол, купите еще один венок у моего сына, потому что венки можно везти в отдельной машине. Когда хоронят по первому разряду, всегда едет вторая машина с венками, которые в первую не поместились.

— Сын у меня, вот подруга знает, большой мастер по венкам. Он всякие делает, из искусственных цветов тоже. — И еще она сказала, что ее сын умеет делать венки из цветных стеклышек, они на всю жизнь. И из бисера. Он из бисера делает камелии, розы, синие ирисы, маргаритки… и цветы, и листья из стекла, и букеты. Проволока, на которую нанизывают бисер, не ржавеет ни от дождя, ни от ветра, а на кладбище он всегда сырой — от покойников. Третья соседка сказала печальным голосом: ваша матушка хотела венок из одних листьев. Без ничего, самый простой. И еще сказала, что такой смерти каждый позавидует: умерла, как святая, и сейчас похожа на девочку. Эта третья. В переднике, скрестила руки и смотрела на покойницу не отрываясь.

Мать Кимета лежала на покрывале с красными розами, будто восковая. Без туфель, в одних чулках, сколотых большой английской булавкой, чтобы ноги были вместе. Кимету отдали золотую цепочку и кольцо — с покойницы сняли. И та, у которой сын садовник, сказала, что у матери Кимета дня за три, за четыре до смерти совсем плохо стало с головой, все жаловалась: так же плохо, как тогда от голубей. И что она напугалась и не выходила на улицу, упасть боялась. Соседка все говорила, говорила, а потом провела рукой по ее волосам раза два или три. Правда, спрашивает, у нее хорошая прическа? И сказала, что вечером, по всему было видно, что она совсем плоха, даже к ним постучала, и они с сыном еле довели ее до дому, у нее ноги отказали, вот что. Посмотрела на покойницу и говорит — мне бы такие волосы!

Сеньора, у которой голос хриплый, подошла к постели и погладила лоб покойной. Мы, говорит, увидели, что она кончается, обтерли ей лицо и руки, а мосен Элади успел причастить ее. И одели тут же, безо всяких хлопот, потому что у нее все заранее было приготовлено. Она нам показывала платье, оно в шкафу висело на вешалке с подушечками, чтобы плечи не вытянулись. И всегда говорила, что если будут одевать ее, когда она умрет, то никаких туфель не надо: раз мертвые снова приходят в этот мир, то ей хочется прийти так, чтобы ее никто не услышал, чтобы никого не потревожить. Кимет не знал, как их благодарить, а соседка, у которой сын садовник, сказала, они все ее очень любили, она была быстрая, как белочка, и к людям с добром. Бедная. Мы ей скапулярий[31] новый надели, чтобы она в Царство небесное пришла довольная и прибранная. Да ее уж наверно, взяли туда…

Соседка, которая говорила меньше этих двух, поправила осторожно складки на ее платье и посмотрела на нас. Все молчали, и она сказала Кимету: ваша мама очень вас любила… и детей ваших. Но часто говорила, что всю жизнь мечтала иметь дочку.

А соседка, у которой сын садовник, сказала, что не все можно говорить вслух, особенно в такие минуты. Сказать сыну, у которого мать только-только умерла, что она всю жизнь мечтала о дочери, а не о сыне, это уж — извините! Но Кимет сказал, что для него никакой новости нет: мать, когда он был маленький, одевала его, как девочку, и спать укладывала в ночных рубашках с кружевами, будто он девочка. И тут без стука вошла женщина, которая обедала с нами в тот день, когда получился скандал из-за соли. Она вошла с букетиком анютиных глазок и сказала, что пора идти в похоронное бюро.

[30] Тибидабо — гора на вершине которой расположен парк аттракционов.

[31] Скапулярий — оплечье, сделанное из ткани с отверстием для головы, которое носят члены монашеских орденов или католических конгрегаций.