Площадь Диамант: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мерсе Родореда

Площадь Диамант

Джульета прибежала ко мне в кондитерскую, сперва, говорит, будут разыгрывать кофейники, до вальса с букетом[2],кофейники, ну прелесть, она сама видела: беленькие, посередине апельсин нарисован, разрезанный пополам, даже дольки видны! Мне не хотелось на танцы, никуда не хотелось: ведь целый день за прилавком, сколько узлов, сколько разных бантиков из золотой тесьмы завязала на коробках, пальцы онемели, как не мои.

А Джульета — вихрь, я ее знаю, всю ночь пропляшет и ничего, ей что спать, что не спать. И уговорила меня пойти, потому что мне хуже нет отказать, если кто что попросит, характер такой. Пошла во всем белом: платье белое, юбки нижние крахмальные — белые, само собой, туфли молочного цвета, браслет белый тройной, к ним клипсы пластмассовые тоже белые, и сумка белая — Джульета сказала из заменителя — с позолоченным замочком, вроде ракушки.

На площади Диамант, когда мы пришли, уже музыка играла. Над площадью из конца в конец разноцветные гирлянды из гофрированной бумаги: одна — кольцами, другая — цветы, через раз. В некоторых цветах лампочки горят. Над площадью, похоже, зонтик перевернутый: по краям гирлянды подняты, а к самому центру все сходятся в одном месте, как спицы. Резинка на нижней юбке с оборками — я измучилась, пока шпилькой ее продевала, — врезалась, ну никаких сил, я к самой резинке пуговичку пришила, чтобы застегнуть на петельку нитяную. Вдохну поглубже — растянется, выдохну — снова вопьется. От этой резинки на талии наверняка красный след был.

Вокруг помоста, где музыканты, зелень, вроде ограды, и к веточкам тоненькой проволокой прикреплены бумажные цветы. Музыканты все потные, рукава закатали. И я? Кто подскажет, кто посоветует? Мамы нету, умерла, а у отца другая жена. У отца другая жена, мамы нету, а она, если по правде, только мной и жила. У отца другая жена, а я такая молоденькая, стою себе совсем одна на площади Диамант — жду, не дождусь лотереи: вдруг, да и выиграю кофейник. И тут Джульета во весь голос, чтоб музыкантов перекричать — не садись, платье помнешь! В цветах разноцветные лампочки, гирлянды крахмалом склеенные, кругом веселье, а я стою и стою, задумалась, размечталась и вдруг над самым ухом — станцуем?

Я даже не обернулась, — мол, не умею, а потом все же глянула — кто? Прямо передо мной лицо, да так близко, что не разглядеть, только вижу — молодой человек. Не важно, говорит, зато я хорошо танцую и вас научу.

У меня в голове пронеслось: мой Пере, бедный, крутится там, в подвале ресторана «Колон», от плиты к плите, в белом переднике. Ну и я, дурочка, возьми и скажи — а если мой жених узнает? Парень еще ближе, чуть ни нос к носу, и смеется: такая молоденькая и при женихе? Хохочет, рот растянулся, зубы так и сверкают, а глаза, как у мартышки. В белой рубахе, рукава тоже закатаны. Верхняя пуговица на вороте расстегнута. Вдруг он отворачивается, встает на цыпочки и глядит по сторонам. И мне: простите. А сам давай кричать — эй, эй… вы там не видали мою куртку? Да она на стуле лежала возле музыкантов! Эй… у меня, говорит, наверно, куртку стянули, я сейчас приду, а вы тут, пожалуйста, стойте и никуда. И зовет кого-то: Синто, Синто… откуда ни возьмись Джульета выскочила, платье на ней ярко-желтое с вышивкой зеленой, поди, говорит, заслони меня, я туфли сниму… жмут, страшное дело. Я ей говорю: не могу, тут один парень, он за курткой пошел, велел с этого места никуда, пристал и все — чтобы я с ним танцевала. Джульета улыбнулась — ну танцуй, танцуй… А духота — ужас! Мальчишки пускают ракеты, везде серпантин, на земле арбузные косточки, по углам корки арбузные и пивные бутылки. С крыш и с балконов тоже пускают ракеты разноцветные. Лица у всех блестят, ребята платками утираются. А музыканты рады, им хоть бы что, играют без передыха. Ну, как в театре… А когда заиграли пасодобль, мы с ним по всей площади прошлись, и вроде издалека слышу его голос: вот вы, оказывается, как здорово танцуете! И в лицо мне резкий запах пота и одеколона. Глаза у него, как у мартышки, — блестящие, прямо в мои смотрят, а уши — точно две медали приклеены. Резинка режет до слез, мамы нет, не посоветует, не подскажет… и зачем меня дернуло сказать, что мой жених Пере работает поваром в ресторане «Колон»? Он на это только фыркнул, очень его жаль, говорит, потому что через год вы будете моей супругой и моей королевой. И мы станцуем вальс с букетом на площади Диамант[3].

Моей королевой, так и сказал!

И еще попрекнул: когда, говорит, я сказал, что через год вы будете моей супругой, вы даже не взглянули на меня. Я взглянула, а он: не надо, не смотрите так, упаду и пропаду. И вот тут я вдруг, не подумавши, сказала, что у него глаза, как у мартышки, а он только смеется. Резинка врезалась, никакой мочи, а музыканты — тара-ра-ра-ра-ра! И Джульета исчезла, как провалилась. А я не знаю, куда деваться от его глаз, они меня не отпускают, будто весь мир, вся жизнь сошлись в этих глазах, и нет от них никакого спасения. И уже время к ночи, по небу звезды рассыпались, праздник в разгаре и у девушки букет такой красивый, она кружится вся в голубом, кружится… Мама на кладбище Сан Жерваси, а я тут, на площади Диамант… Вы, значит, всякие сладости продаете? Шоколадки, конфетки? Музыканты устали, начали прятать свои инструменты в футляры и вдруг снова вытащили: кто-то заплатил за вальс, и все — опять, как заводные. После вальса народ стал расходиться. Я сказала, что потерялась моя Джульета, а он — Синто тоже исчез, и еще сказал, что когда все разойдутся по домам и на улице не будет ни души, мы с ним станцуем вальс на цыпочках… раз, два, три, раз, два, три. Вот так, Коломета![4] Я на него поглядела и сказала строго, что меня зовут Наталия, а не Коломета, но он только рассмеялся: у вас, говорит, может быть одно-единственное имя — Коломета. Тут я от него рванулась и бегом, он за мной — да не бойтесь… разве вам можно одной на улице? Вас же украдут у меня, понимаете! Что вы делаете, Коломета?

Я встала, как дурочка, мамы нету, резинка режет, хуже проволоки. А потом снова от него бегом. И он за мной.

Перед глазами мелькают витрины закрытых магазинов, и в витринах всякие вещи, как застыли — чернильницы, куклы, отрезы, алюминиевая посуда и кофточки трикотажные… Мы выскочили на нашу Главную улицу — Майор де Грасия, я впереди, он за мной, несемся сломя голову и вдруг… он любил потом рассказывать про это: моя Коломета, когда мы с ней познакомились на площади Диамант, дернула от меня, а возле трамвайной остановки — бац! — все нижние юбки на земле…

Петелька лопнула, и юбки упали. Я перешагнула, чуть не запуталась в них, и дальше — стрелой, словно за мной черти гонятся. А дома, впотьмах, добралась до своей железной кровати и свалилась, как подкошенная. Стыдоба, хоть плачь, но потом стыд поутих от усталости, наверно, я сбросила туфли и вынула заколки из волос. А Кимет всегда рассказывал так, будто все это случилось вчера: резинка у нее лопнула, и она от меня — вихрем. Умора!

Все было странно, как-то таинственно. Я надела платье бледно-розовое, летнее, не очень по погоде, и, пока ждала Кимета, у меня кожа мурашками покрылась. Мы условились — у входа в парк Гуэль[5]. И вот я стою, стою, переминаюсь с ноги на ногу и вдруг чувствую, за мной кто-то следит из окна, напротив, где планочки жалюзи шевельнулись. Из дверей этого дома выскочил мальчишка со шпагой и револьвером за поясом, пронесся мимо, даже платье задел, и на бегу мне в лицо — бах, бах… В это время жалюзи приподняли, окно распахнулось, и молодой человек, очень красивый, в пижаме, поманил меня пальцем… Я для верности ткнула себя в грудь, глянула на него и спросила тихонько: Вы — меня? Он, конечно, не услышал, но понял и закивал головой. Я перешла через улицу к его балкону, а он — заходи, побалуемся в сиесту.

Мне прямо кровь в голову, я отвернулась, и такое зло взяло, в особенности на себя. Иду на другую сторону и спиной чувствую, как он меня всю глазами ощупывает. Нарочно встала подальше, чтобы тип этот наглый меня не видел. Стою и боюсь, что и Кимет не увидит. И в голове одна мысль: что будет, как будет… Потому что у нас с Киметом это первое свидание. Все утро была как шальная, думаю и думаю об этом свидании, и такая во мне тревога, такое беспокойство, ну ничего не могу с собой поделать! Кимет назначил на половину четвертого, а пришел в половине пятого. Но я промолчала, мало ли, вдруг сама спутала, не поняла, ведь он даже не извинился, словечка не обронил… И не посмела сказать, что у меня ноги горят, еще бы, целый час простоять в новых лаковых туфлях… И про того наглого типа тоже не сказала. Мы поднимались в гору молчком, а когда дошли до самого верха, мне жарко стало, мурашки совсем прошли. По дороге так хотелось рассказать, что у нас с Пере был разговор, что у нас с ним — все. Сели с Киметом в укромном уголке на каменную скамью, где по бокам росли два густых ветвистых дерева, и откуда-то снизу из листьев выныривал черный дрозд — то на одно дерево порхнет, то на другое и кричит как-то дробно, с хрипотцой. Исчезнет, мы о нем забудем, и вдруг снова вынырнет, летает зачем-то туда-сюда. Я на Кимета краем глаза, вроде бы и не смотрю, а сама вижу, что он глядит вдаль на дома внизу, они сверху кажутся совсем маленькими. И вдруг Кимет спрашивает: а ты не боишься этой птахи?

Я говорю — ничуть, наоборот, она мне нравится, а он — моя мать считает, что все черные птицы приносят несчастье, хоть дрозд, хоть кто. Каждый раз, когда мы с ним виделись после того праздника на площади Диамант, он первым делом спрашивал, порвала я с Пере или еще нет. Набычит голову, качнется вперед и спросит, а тут, в парке, почему-то молчит, и я не знаю, как завести разговор, как сказать, что я уже все сказала Пере, что между нами все кончено. Чего мне стоил тот разговор, я ведь очень переживала, потому что Пере после моих слов почернел, точно спичка, которую зажгли и сразу задули. Когда вспоминала об этом, у меня сердце падало, вся вина на мне — вот и казнилась.

Нет, правда, ведь раньше жила и жила себе, а после того разговора, как вспомню лицо Пере, помертвелое, меня такая тоска возьмет, будто в моей душе открылась какая-то дверца, за которой в гнезде притаились скорпионы, и они все разом повылезали и забрались в мою тоску. И она от этого стала совсем невыносимой, потекла по жилочкам, и кровь от нее побурела. У Пере, помню, зрачки тогда запрыгали, голос осекся, ты, говорит, всю мою жизнь порушила, я теперь комок грязи — ничто… А Кимет молча следит глазами за дроздом, а потом вдруг давай рассказывать про сеньора Гауди, про то, как вышло, что его отец впервые увидел Гауди в тот самый день, когда он попал под трамвай. И что его отец самолично с кем-то еще отвозил сеньора Гауди в больницу. Вот тебе: такой знаменитый человек и такая глупая смерть! И что нигде в мире нет ничего похожего на парк Гуэль, на собор Саграда Фамилиа[6] и на Педреру[7]. Их построил этот архитектор. А я сказала, что, по-моему, у Гауди слишком много всяких завитушек и непонятных башен. Кимет взял и стукнул меня по колену ребром ладони, да так, что нога подскочила. Если, говорит, ты собираешься за меня замуж, то, во-первых, никогда со мной не спорь. Тебе, говорит, должно нравиться все, что нравится мне. И пошел распространяться, насчет женщин и мужчин, какие у кого права, обязанности… Я улучила момент, когда он замолчал и спрашиваю:

— А если мне что-то не понравится?

— Такого не может быть, потому что ты — женщина, значит, мало в чем понимаешь.

И опять завелся. Целую проповедь прочел, всех своих родственников вытащил на свет божий, мол, у него отец с матерью — люди особенные, и у дяди была домашняя часовня, и дядя этот молился на коленях, подушечку подкладывал. Дедушку с бабушкой вспомнил и зачем-то стал говорить про королеву Изабеллу и короля Фердинанда[8], даже про их матерей. Они, говорит, вывели Испанию на верный путь.

Я, по правде, уже перестала его понимать, потому что у него все перемешалось, спуталось в одно. И вдруг он ни с того ни с сего: бедная Мария… А потом снова про Изабеллу и Фердинанда и про то, что мы, наверно, скоро поженимся, и что два его друга подыскивают нам квартиру. Мебель, говорит, сделаю сам. Да такую — ахнешь, даром что ли на краснодеревщика выучился, и мы с тобой, говорит, будем вроде как Святой Иосиф и Пресвятая Дева Мария.

Смотрит на меня с довольным видом, а я все думаю, что он хотел сказать, когда сказал — бедная Мария… В парке стало тускнеть и у меня внутри тоже все потускнело, а дрозд все летает себе с дерева на дерево. То оттуда выпорхнет, то отсюда, будто не один, а много черных дроздов.

— Я сделаю шкаф из розового бука с двумя отделениями — тебе и мне, и когда обставим квартиру, сделаю детскую кроватку.

Он сказал, что детей любит и не очень, смотря когда. Солнце уже садилось, и тени стали синими, какими-то необыкновенными. А Кимет увлекся: такое дерево, сякое дерево. Вот если красное дерево, дуб или бук… И, как сейчас помню, и буду помнить до самой смерти, он вдруг притянул меня к себе и поцеловал. А я увидела Господа Бога в его небесной обители, он стоял посреди набухшего облака с оранжевой каймой, которая с одного края уже посветлела, и Господь Бог раскинул свои руки длинные-предлинные, взял облако за оба конца и закрылся им, словно створками шкафа.

— Сегодня нам нельзя было встречаться, — буркнул Кимет.

За первым поцелуем — второй, и по небу облака, облака… Я увидела огромное облако, которое медленно уползало, а за ним тянулись новые облака, редкие и тоненькие, и от Кимета пахло кофе с молоком. И тут Кимет как закричит:

— Уже парк закрывают!

— Откуда ты знаешь?

— Не слышишь что ли: свистят!

Мы вскочили, дрозд сразу улетел, испугался, и ветер задрал подол моего платья.

Спускались мы по крутой дорожке. На длиннющей волнистой скамье, украшенной цветными изразцами, сидела девочка и ковыряла в носу, а потом водила пальцем по восьмиконечной звезде, которая была выложена на спинке скамьи[9]. На ней было платье такого же цвета, как у меня, и я сказала Кимету. Но он — никакого внимания. Уже за воротами парка я сказала: посмотри, вон люди еще идут в парк. А он — ну и что, не думай, их скоро выгонят. Мы спускались по улочке, и когда я уже собралась сказать, что у нас с Пере — все, он вдруг встал передо мной как вкопанный, схватил за руки, посмотрел мне в самые глаза с упреком, будто я в чем виновата, и снова — бедная Мария!

[2] Речь идет о главном празднике бывшего пригородного местечка Барселоны — Грасия, который теперь является частью города. Праздник приходился на День Успения Богородицы, 15 августа. Во время праздника новобрачные бросали букет живых цветов собравшимся девушкам. По традиции считалось, что та, которая поймает букет, вскоре выйдет замуж.

[3] На главном празднике в районе Грасия по традиции жених и невеста, в руках которой букет цветов, только вдвоем на площади танцевали вальс.

[4] Коломета (кат.) — голубка.

[5] Парк Гуэль — одна из главных достопримечательностей Барселоны, место гуляний и туристических экскурсий. Создан по проекту выдающегося каталанского архитектора Антонио Гауди (1852–1926) на одном из холмов Барселоны в районе Грасиа. По замыслу Гауди, строился как город-сад со своей инфраструктурой, но затем был превращен в национальный парк.

[6] Собор Саграда Фамилиа (исп.) — Собор Святого Семейства.

[7] Ла Педрера (кат.) — каменоломня, утвердившееся прозвище жилого дома — выдающиеся творения Антонио Гауди.

[8] Фердинанд и Изабелла — испанский король и королева, добившиеся в конце XV и в начале XVI века объединения Испании. Ревностные католики.

[9] Знаменитая волнистая каменная скамья с инкрустированными осколками цветных изразцов и бутылочных стекол, сделанная по проекту А. Гауди является одним из главных украшений парка и одним из первых произведений абстрактного искусства.