На острове: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Однажды он отправил таким образом на богослужение одного нашего гимназиста, еврея, на том основании, что «Бог у всех один». Преподавал он историю; и, оставляя в стороне конгрессы и торговые соглашения, особенно налегал на войны, — в противоположность второму историку, дряхлому старику Тирце, не любившему войн и предпочитавшему конгрессы. Этот Тирце сказал мне, узнав, что я выписал из Берлина несколько книг и в том числе какой-то из романов Эренбурга[9]:

— И зачем вы такие книги читаете? Ведь это все одна компания: Грузенберг, Эренбург и так далее — ведь это же масоны.

У него была привычка говорить:

— Я вам откровенно скажу…

Фразу эту он произносил механически и говорил тогда, когда она не имела уже вовсе никакого смысла, например:

— Я вам откровенно скажу: Петр Великий умер в 1725 году.

Читал он свои исторические лекции по собственному курсу, им составленному и переписанному его рукой. Сочинения, которые ему подавали, он оценивал в четыре, — если сочинение было, мягко говоря, заимствовано из учебника Платонова[10], — и в три с плюсом, если из другого. Один гимназист захотел его перехитрить и скопировал свою письменную работу из собственного курса Тирце, — все, от слова до слова. Тирце поставил ему три с минусом и внизу укоризненно приписал: «Стиль слабоват», — что, впрочем, было совершенно верно. Тирце был очень стар; он, кажется, родился в тысяча восемьсот сорок пятом году и преподавал, как кто-то сказал про него, всю новую историю по личным воспоминаниям.

Не знаю, каким чудом, в силу какого эмигрантского недоразумения, к нам в воспитатели попал бывший жандармский полковник Травкин, человек почти сумасшедший и исключительно неудачливый во всем, за что ни брался. Ему поручили огород; он посадил пять мешков картофеля и в нужное время собрал только три. Тогда ему доверили скотный двор; но из шести свиней, над которыми он начальствовал, четыре скоро издохли; кажется, он гонял их на корде, чтобы они «не теряли формы». Отчаявшись найти Травкину какое-либо полезное применение, его попросили преподавать Закон Божий в приготовительном и первом классах, но однажды инспектор попал на его урок и услышал, как Травкин спрашивал своим жандармским басом восьмилетнего стриженого мальчика с испуганным лицом, — сколько километров от Вифлеема до Назарета[11]. Мальчик не знал и получил двойку. После этого Травкина «освободили» от обязанности преподавать Закон Божий, — и так он оставался в гимназии, ничего не делая, «без руля и без ветрил»[12], — то прохаживаясь по коридорам, то спускаясь в огород и сад и заглядывая на осиротевший скотный двор, где он недавно еще был властелином и экспериментатором. Последнее, что ему поручили, было вымостить дорожки внутреннего двора, соединявшие два корпуса здания; он их посыпал щебнем, а сверху положил толстый слой какой-то особенно вязкой глины, сделав эти дорожки совершенно непроходимыми после дождя.

Был еще заведующий библиотекой, болезненно бережливый и аккуратный человек: книги он выдавал с величайшей неохотой, уверяя, что если их не брать, то они будут в сохранности; это было бесспорно, но книги все-таки брали. Видя, что уговоры не действуют, он решил прибегнуть к более решительным мерам: прибил на дверях надпись: «Библиотека закрыта, по случаю проверки книг», — и успокоился. Через некоторое время ему заметили, что книги все-таки нужно выдавать. Тогда он написал другое объявление: «Библиотека временно открыта», — и опять стал давать книги чуть ли не со слезами на глазах.

Был у нас священник, говоривший с сильнейшим украинским акцентом, франт и щеголь; он низко стриг волосы a la garconne[13], носил узенькие штаны и лакированные туфли и тросточку, а рясу набрасывал на руку, как плащ или накидку. Он был удивительно красноречив, его можно было слушать часами, речь его убаюкивающе катилась, почти как колыбельная песня, до тех пор, пока он не начинал говорить явные несообразности, вроде описания успехов современной хирургии: «делали операцию пожилому пациенту и, можете себе представить, из одного носа шестьдесят три косточки вытянули»; по-видимому, в его представлении пациенты были более костистые и менее костистые — как рыбы; жил он в мечтах, окруженный воображаемыми чудесами хирургии и другими, столь же неправдоподобными вещами. Я попытался однажды вслушаться в то, что он говорит; это были плавные фразы, в которых временами появлялся частичный смысл, тотчас поглощавшийся потоком новых, ничем между собой не связанных слов.

— Как цветок тянется своими лепестками до солнца, — говорил он, — так душа человеческая до Господа Бога, и в последнее время многие ученые. Кроме того, но не забывая, каждый ученик среднего учебного заведения может вести дневник…

Он уехал потом от нас, его сменил другой священник, озлобленный, несчастный и очень некультурный человек, вскоре умерший.

Особенно хорошо в гимназии было летом, когда можно было сколько угодно лежать в саду, есть пре красные болгарские дыни и арбузы, — кругом была болгарская тишина и зелень, все было лениво, спокойно и хорошо. Было хорошо еще то, что в те времена мы были непростительно молоды, пели «Гаудеамус»[14], и перед нами была целая жизнь — Берлин, Вена, Париж, и все казалось легким и блистательным. Мы не знали тогда, какие страшные утраты ожидают нас; немногие увидели стены университетских аудиторий, остальных ждала бессмысленная и тяжелая жизнь иностранных рабочих.

Многие умерли, некоторые, — в том числе Орел, — сошли с ума; большинство надежд не оправдалось, — и нужда и горе оказались такой же плохой и бесплодной наукой, какой был для нас опыт гражданской войны и долгой жизни за границей.

В гимназии был балкон, с которого открывался вид на поля и деревья, лежавшие перед глазами. В солнечные летние дни, в силу странного зрительного обмана, сначала казалось, что видишь перед собой синеющее море; и гимназия тогда представлялась островом или кораблем, медленно движущимся навстречу этому синему пространству.

[9] …я выписал из Берлина несколько книг и в том числе какой-то из романов Эренбурга… — В начале 1920-х гг. Илья Григорьевич Эренбург (1891–1967) опубликовал романы «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников» (1922), «Трест Д.Е.» (1923), «Любовь Жанны Ней» (1924), «Рвач» (1925). В эмиграции отношение к ним неоднозначно: при явном интересе ощущалась «исходившая от них непревзойденная ложь и сладкая тошнота» (Дон-Аминадо. Поезд на третьем пути).

[10] …сочинение было… заимствовано из учебника Платонова… — Сергей Федорович Платонов (1860–1933) — историк, специалист по истории России конца XVI — начала XVII в., профессор Петербургского университета (с 1899 г.), академик (с 1920 г.). Октябрьскую революцию не принял. Речь идет, видимо, об его «Лекциях по русской истории», выдержавших до 1917 г. десять изданий.

[11] …сколько километров от Вифлеема до Назарета. — Между Назаретом и Вифлеемом около 13 километров. Вифлеем — город в Иудее, где родился Давид (Лк. 2, 4-11), погребена Рахиль (Быт. 35, 16) и развертывается история Руфи (Руфь); Мессия должен был родиться в Вифлееме, «городе Давидовом». Назарет — город в Галилее, самой нищей и презираемой провинции Израиля (ср. поговорку, упоминаемую в Новом Завете: «Из Назарета может ли быть что доброе?»), в нем жила семья Иосифа. Рождение Христа в Вифлееме объясняется в Евангелиях тем, что его семья должна была явиться на перепись в Вифлеем, так как принадлежала к роду Давидову: таким образом, исполнились пророчества о рождении Мессии.

[12] …«без руля и без ветрил»… — Эти слова из поэмы М. Ю. Лермонтова «Демон» (ч. 1, XXV) стали поговоркой после 1875 г., когда была написана опера А. Г. Гринштейна «Демон». Монолог Демона вошел в одну из наиболее ее ярких арий — «Романс Демона» во 2-м акте. Одним из лучших его исполнителей был Ф. И. Шаляпин.

[13] как эмансипированная девица (фр.).

[14] …пели «Гаудеамус»… — „Гаудеамус“ (лат. — будем радоваться) — название (по первому слову) возникшего в Средние века студенческого гимна.