Остров чайки по имени Джуди (СИ): читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Несколько секунд девушка выразительно смотрела на него… потом молча скользнула за спиной Ральфа, и вся эта куча исчезла в мановение ока, а стол накрылся свежей белой скатертью.

- Вот этого она мне не простит, - смущенно проговорил Брандир, когда Джуди, так и не сказав ни единого слова, удалилась, - и надо же было случиться такому конфузу!.. Вся наша женская линия такая – терпеть не могут беспорядка, чистюли невозможные… Я, видишь ли, тут приболел… Позавчера ночью у мыса Саки попали в шторм, баллов девять, волна такая, что чуть не легли. Я в спешке и надел дырявый плащ… оставил его для кисета, непромокаемый кисет хотел скроить… а тут – тьма египетская и светопреставленье, схватил первое попавшееся с вешалки. Уже на румпеле почувствовал: спина обледенела, как будто хребтом айсберг подпираю… Так вот оно и вышло. Пришли, конечно, в Байгевиль. И Джуди за меня взялась! Хреновины какой-то с медом намешала, растерла всего тюленьим жиром, запеленала, как младенца… Я ей в порядке обмена опытом деликатно так разъясняю, что наш брат моряк одолевает подобные стихийные бедствия иначе… берёшь, к примеру, три пинты рома, три пинты спирта, пинту перцовки «бешеная Мэри»… Да с ней разве поспоришь?! Ну, я тут же всю команду пинком списал на берег, чтобы не видели моего позора. Полдня терпел. Слышу, собирается на рынок. Я, значит, Донована за загривок: неси бегом с камбуза всю закуску, которую найдёшь. Соорудил себе лекарство, пролечился… и так отлично, веришь ли, прогрело, что семь потов сошло, Донован не успевал менять рубахи. Ну… разморило меня, понятно… не до посуды, стало. А этому соне лишь бы куда свалиться… Так, стаканы она тоже унесла… Ну, слушай, шкипер, дальше. Я тридцать лет проплавал без страховки. Как только мне не пытались её всучить! Один особо верткий доставал, житья от него не было. Дошло, что «Книгу Иова» ему я выносил и торжественно прочитал всю от корки до корки, команда на палубе собралась и слушала, Морена аж всплакнул. А этот тип прослушал с кислейшей мордой и заявляет мне так скучно: «Если рассуждать столь же примитивно, как вы, любезный капитан, так можно дойти до мысли, что, скажем, и лечиться – грех, потому что раз «Бог дал - Бог и взял», и «все мы там будем», рано или поздно, так лучше и помереть пораньше, поскольку меньше нагрешишь. А между тем, два месяца назад вы возили свою жену к профессору Вензену и в клинику его помещали, в то время как жена ваша особа жизни святой и безгрешной и по смерти сразу в рай пошла бы однозначно, так какой был смысл хлопотать о её исцелении?» Тут я ему толково разъяснил, на каком расстоянии его язык должен находиться от имени моей жены, если ему, конечно, в раю уже не забронировано; на том в тот раз и разошлись. Однако зацепил меня змей этот, два дня я весь кипел, пока Лючия про эту нашу богословскую полемику не разузнала. Я кричу: «Меня Бог тридцать лет в морях хранил! И безо всяких этих крючкотворов обходился!», а она меня так кротко глазами обласкала и тихо-жалостливо говорит: «Смирился бы ты уж, Уно…» Я так и сел… Ах, Джексон, не знал ты мою Лючию… Назвал её тот змей святой, и ведь ни в слове не солгал! Про льва и агнца, что в раю рядочком лягут, помнишь?.. Кто видел Лючию, об этом сразу вспоминал. Глаза у неё были… как солнечный день, если смотреть на него из тёмной комнаты… Посмотрит так с лучистой кротостью и лаской – и словно весь умоешься в потоке света! Каких зверей смиряли эти очи!.. Она была первой красавицей Флоренции, и знал бы ты, какая сваталась к ней знать! Она просилась в монастырь и всем отказывала, сшила себе уже монашеское облачение, да отец не чаял в ней души и был готов на всё, лишь бы она осталась дома. Она целыми днями шила для бедных приютов, богаделен, для женских монастырей. Такой я и увидел её впервые. Отец её, пройдоха из пройдох, добивая кого-то из конкурентов, сорвал мне фрахт, да так он крепко меня при этом подставил, что я в тот же день, как был – небритый, бешеный, в походных сапогах, - ввалился к нему в дом. Она шила в гостиной. Подняла от работы глаза… да так и осияла меня всего, как солнце в летний полдень. Спрашивает что-то кротко… а я стою, как заблудившийся телок, и только лишь мычу невнятно. Тут выскальзывает её папаша, толстый угорь: «Ах, капитан Брандир, какая досада, какая неувязка… ах, как мне жаль! ах, как неловко!.. Мы с вами всё сейчас же порешаем в самом лучшем виде!» - и утянул меня под ручку в кабинет. Ты знаешь, Джексон… сколько лет прошло… и до сих пор – убей! - не помню, что мы там с ним порешали и какие бумаги я ему, пирату, подписал… Только через два месяца повенчались мы с Лючией в соборе Санта-Мария дель Фьоре. И понимаю я только теперь, гордый упрямец, что если и хранил меня Бог тридцать лет по всем морям и океанам, то это только ради её смирения… Ну, вот, как, значит, осадила она этак мою заносчивость… я побурчал, похмыкал… и застраховал-таки свою «Санталену» на кругленькую сумму и - как раз перед тем самым рейсом!.. И вот, ты знаешь, Джексон, ещё не сошли у меня волдыри от ожогов – заявляется этот змей-насмешник: «Ах, любезный капитан Брандир, как же это вас Бог на тридцать первый год забыл, уж так берёг вас, казалось, так берёг!..» И тут меня как озарило, спокойненько я этой ехидне отвечаю: «А разве не Бог меня перед пожаром твоим же языком надоумил застраховаться? Хоть сволочь ты порядочная и богохульник, а всё же я не в проигрыше: шхуны нет, зато есть денежки в кармане! Бог дал, Бог взял – Бог снова дал, будь имя Его благословенно!» Тот только рот открыл… закрыл, опять открыл… а крыть-то нечем! Так молча и удалился. Страховки мне хватило в самый раз, чтобы разойтись полюбовно с арматором, выплатить жалованье команде и годовое пособие семьям погибших. Два года я как мог перебивался, плавал с кем и где придется. Потом на семейном совете стали решать, как жить дальше. Лючия моя тогда уже не вставала, и у постели её собралась наша родня, братья, сестры, племянники - человек восемь. Алберт тогда приехал из Версаля, он-то и рассказал, что там выставлены на торги три первоклассные шхуны и интерес к ним в коммерческой среде большой, так почему бы и нам не попытать счастья, дешевле может оказаться, чем строить новую. Прикинули, на что можно рассчитывать. Н-да, не густо… И тут Лючия напоминает о сумме, которую отложили на её лечение в Швейцарии… Как и сейчас я вижу её кроткие лучистые глаза, так прямо в душу она мне, безмятежно улыбаясь, заглянула! «Хочу в круиз на новом корабле!» Последние дни ей стало лучше, а это было первое «хочу» за всю её жизнь. Ради одной её улыбки я готов был своротить горы!.. Приехали в Версаль, и прямо в день торгов! И ведь ничего не знал, ни что торгуют, ни почем… с порога – как молотком по голове: «Роза ветров»!!. Я так и остолбенел!.. Шепчу соседям: кто продает? Бойд? Нет, какие-то Симпсоны, американцы. Ничего не понял… Выясняю: та ли шхуна? Та самая!.. Святая Дева!.. Чувствую, что пот по мне в три ручья… Перед глазами – пылающая «Санталена» и глаза Лючии, приехавшей ко мне тогда в палермскую больницу… Святая Дева!.. Спроси – как торговал я шхуну, - убей! – не знаю, Джексон! Алберт рассказывал, что выглядел я помешанным: с порога вцепиться в первый же лот, на все вопросы отвечать – «Святая Дева!», бурно разрыдаться в конце торгов и не иметь ни малейшего представления о том, в какую сумму обошлась покупка!.. Я знаю, только ты поверишь мне, дружище Ральф - цент в цент, все деньги, что у нас были!.. А слушай дальше. Я домой вернулся. Я на порог – она зовёт! В плаще, как был, бегом к её постели. «Купил?» - «Купил!»- «Её?» - «Её…» Она заулыбалась… и вся – так словно осветилась изнутри… «Слава Богу!..» И… отлетела… прямо на моих глазах… с улыбкой… лишь рука в моей руке прощально сжалась… и разжалась… Ах, Джексон!.. Вот её «хочу»… она ведь знала, что ей полегче стало - перед смертью и что мне не жить без моря… Один лишь раз в жизни сказала: «Я хочу»…

Он замолчал…

За окном стояли тёплые сумерки. О борт снаружи звонко чокала вода, мягко покачивая шхуну, как колыбель. Мирно и знакомо дышали, поскрипывая, снасти, влетающий в каюту ветер пах близким берегом – зеленью, печным дымком и жареною рыбой.

Над головой заскрипели доски палубы, послышались шаги у люка, дверь каюты распахнулась, и появилось восхитительно пахнущее шествие: Джуди с подносом запеченной в сметане рыбы, следом хмурый Донован с подносом закусок и двумя пузатыми бутылями. Девушка глянула на дядю и – тихонечко скользнула за его спину, обняла сзади, на минуту прижалась с глубокой нежностью, потом вспорхнула опять к дверям.

- Посиди с нами, Джуди, - уже не пряча мокрого лица, сказал Брандир.

- Сейчас приду, только накормлю Донована.

- Донована накормит… – хмыкнул капитан. – Вот в этом и вся Джуди… такая же, как и моя Лючия… всех сирых и убогих пожалеет, а о себе и не вспомнит. А Донован – хоть и придурковатый, а судно чувствует, как самого себя. Он ведь тогда со мною был на «Санталене»… и всех, кто после этого кошмара захотел ко мне вернуться, я взял не говоря ни слова… Похоронил жену… и, что греха таить, я запил, Джексон… Всё для меня померкло… как будто весь свет проистекал для меня из её глаз… Шхуну перегнали в Палермо, а я и видеть её не могу, как будто она в чем-то передо мной виновата. Два месяца я пил по-черному, допился до горячки… И тут приехала в Палермо Джуди. Посмотрела она на меня своими лучистыми глазами… и снова лев улегся с агнцем, и я покорно, как дитя, смотрел, как расправляется она с моими бутылками, как начала хозяйничать на шхуне… Она и назвала её – «Санта Лючия». Переименовать «Розу ветров» я задумал сразу. Я знаю, ты поймешь меня, дружище… Ведь как тут не крути, а честь корабля – это честь его капитана. Когда приходит «Акробат», все знают – это пришел Купер. Если «Капонир» - то это Мароселла. Ну, а уж если «Роза ветров», то – только Джексон… Покупают - рангоут, такелаж и паруса, честь – не купишь ни за какие деньги. А я - Уно Брандир, и когда «Санта Лючия» будет швартоваться в Окленде или в Лиссабоне, то скажут – пришел Брандир, и только от меня будет зависеть, чтобы не добавили – подлец… Скажи мне, Джексон, честная твоя душа, – я прав?..

Ральф с короткой улыбкой глянул на него, кивнул и взялся за бутылку.

- Я рад за тебя, капитан. И за неё – я тоже рад… Ну, семь футов тебе под килем! Плавай с Богом!.. Отличное вино… Сицилия?

- Нет, здешнее… никто не верит… Ну, девочка сегодня расстаралась, с пальцами можно проглотить!.. А ты где сейчас, Джексон? Год о тебе ни слуху и ни духу… Завёл своё дело? Ищешь компаньонов, угадал?..

Ральф кратко рассказал о плавании на «Пассате», о встрече у фонтана с Джуди и своем авантюрном проникновении на шхуну.

Брандир, отсмеявшись, вытер глаза и покачал головой.

- Бедный Донован… для его шотландских мозгов это было действительно серьёзное испытание! А, впрочем… быть может, это и в самом деле судьба?.. Да вот, предложили мне хороший фрахт на хлопок, но меня они не знают и поэтому требуют половину суммы залога. Хочешь, на паях возьмёмся? Джок Хуттер работал с этой фирмой, дело верное. Восьмого со мною должны рассчитаться за прежний рейс, я потому и стою ещё тут в Байгевиле. А те – не ждут, если откажусь, подрядятся с Хуттером.

- Сколько не хватает?

- Полторы.

- Найду… А я уж подумывал наняться к тебе в матросы! - засмеялся Ральф.

Брандир залпом выпил, крякнул, вытер усы.

- Ладно уж, старый гусак Уно ещё не совсем ослеп. Видел я, как ты поглядывал на Джуди… Скажу по совести, дружище: тебе отдал бы её, глазом не моргнув, и если б вы с ней только сладили – я бы устроил карнавал в Палермо!.. Весной у меня помощник рассчитался, Томео, такой, скажу тебе, был славный парень, спиртного в рот не брал, умница, золотые руки, шхуну чувствовал каждым нервом, и готовил я его на шкипера. Парень уже весь высох, чуть ветром его не шатает. С какого только борта ни пытался – она только посмеивается на все увещевания, хоть плачь! Уж и я её уговаривал: «Передам ему шхуну, всё ваше будет, живите припеваючи». Ну, ни в какую!.. А-то заладит свою песню – «в монастырь», тут уж не знаю, каким галсом удирать! Меня-то ведь с какой стороны ни копни – отовсюду лезет потомственный корсар с Тортуги, а в их роду Виньезо – куда ни ткни – святой на праведнике, аж дрожь берёт! Лючия мне показывала их древо, а Джуди-то – дочка её младшей сестры Франчески, умершей в двадцать лет, та, говорят, на земле вообще только одной ногой стояла. Детей у нас с Лючией не было, а Джуди для меня - роднее дочери, ангел мой земной, мне в монастырь её отпустить – так сразу лечь, руки сложить, и читай «Indulgentiam»!.. Так и взял парень расчет, уходил – бизань обнял, заплакал, бедный! А любил он шхуну, как сестренку, всю душу в неё вложил… Вот такая она, моя Джуди, и мягкая и твёрдая, и ласковая и упрямая… Отучилась во Флоренции, училась в Оксфорде, а – всё бросила, как от мухи отмахнулась: дядю-пьяницу нужно было спасать! Характер ведь у неё, как у моей Лючии, и сердце её - вещее, святое; сердцем выбирает свой путь, свою судьбу, а выбрав, уже не свернет с пути… как чайка, летящая сквозь бурю.

========== Часть 3. На “Розе Ветров”. Остров ==========

С раннего утра Брандир отправился подписывать договор фрахта и оформлять санитарные и таможенные документы, а Джексон повел корабль под погрузку. Фирма доплачивала за срочность, и время подгоняло. Портовщики по старой дружбе загрузили «Розу ветров» вне очереди, но и Брандир показал свою хватку: не успели уложить в трюм последний тюк, а капитан с выводком инспекторов уже переминался на причале. Представитель фирмы Клеббер, под чутким наблюдением которого и шла погрузка, приятно пораженный такой оперативностью, сиял всей своей круглой вестфальской физиономией. Трюмы опечатали, Брандир сунул пакет с документами за отворот кителя, отсалютовал остающимся на берегу, круто развернулся, и по палубе загремело: «По местам стоять! С якоря сниматься! Руль под ветер! Набить фок! Марсель поднять! Топсель на гардени! Брасопить реи в полный бакштаг!» Загремело по палубе, команда кинулась выполнять приказы, на фок-мачту по ступеням веревочных лесенок со скоростью цирковых акробатов полетели марсовые матросы, через считанные секунды их стайка разлетелась по реям, и с тугим упругим шумом упали гигантские полотнища парусов на передней мачте. Ральф переложил руль, и шхуну стремительно понесло из залива в открытое море. «С таким ветром хоть за край моря!» - прокричал довольный началом дня Брандир, поднявшийся на кокпит к рулевому. Ральф кивнул. Шхуна летела со скоростью не менее двенадцати узлов, высекая хлопья пены из крутых свинцово-синих волн, порой до киля вырываясь в воздух и состязаясь в скорости с альбатросами, зависающими рядом с бортами. Водная поверхность походила на кожу гигантской анаконды, испещрённую солнечными пятнами площадью в несколько миль и сизыми тенями от проплывающих по небу гигантских облаков. Из камбуза вышла, повязывая голову пёстрой косынкой, Джуди, приветливо улыбнулась Ральфу и потянула за руку Брандира. Тот склонился к ней, чтобы девушке не пришлось повышать голос, внимательно выслушал. «Держи курс на мыс Тонар! – прокричал капитан Джексону. – Задам Джуди раскладку продуктов и через час пошлю тебе на смену Рича!»

В эти минуты Ральф рад был остаться наедине с собой и шхуной. Глаза, руки, тело его выполняли привычную работу независимо от сознания и хода мыслей, улавливая мельчайшие нюансы в изменении ветра, моря и состояния корабля и неуловимым движением руля приводя в норму любое отклонение, будь то попытка полоскания парусов фок-мачты или привычный, едва заметный, но настойчивый рыск шхуны влево. Он пытался понять свои ощущения – уже не капитана, а – гостя, пусть даже самого почётного, на некогда своем корабле. Первое горьковатое недоумение прошло, заместившись чувством спокойного удовлетворения от мастерской работы новой команды. Этот чужой профессионализм помог ему окончательно осознать и смириться с тем, что «Роза ветров» потеряна для него безвозвратно и отныне стала прошедшим, пусть и прекрасным, этапом в его жизни. Ни зависти, ни огорчения Ральф не испытывал. Он коротко улыбнулся, подумав, что хотел именно этого - освобождения, отрешенности от былых привязанностей, и в то же время ощущал неуютный холодок этой отрешенности, потому что искал вовсе не бесстрастия, а Любви.

С каждым днем плавания всё сильнее чувствовал Джексон, что его неудержимо влечет к себе Джуди. Эта девушка, такая светлая и открытая, носила в себе, как величайшее сокровище, непостижимую для Ральфа тайну. Она знала тот Путь, который постоянно ускользал от Ральфа. Она сумела гармонично соединить в себе высокую сострадательную любовь и стойкую отрешенность от земных привязанностей, которые на определенном этапе становятся кандалами. Образ стремительной чайки, нарисованный Брандиром, как нельзя более подходил для этой девушки.

Видно было, что и Джуди испытывает к Джексону доверчивый и дружелюбный интерес, и он очень надеялся, что это не только потому, что в её семье из него сделали кумира, героя и спасителя. Ральф сознательно выбирал себе вечерние вахты у штурвала, дожидаясь, когда девушка освободится от работы на камбузе. Для него крепкой радости полны были минуты, когда он видел её выходящей за водой или выносящей ведра (правда, большей частью воду таскал преданный Донован), когда она развешивала на леерах выстиранное белье, матросские робы и полотенца, когда слышны были звуки перемываемой посуды, ласковых нотаций корабельному коту или тому же молчаливому Доновану, который рад был быть у неё на положении кота. Закончив работу и закрыв камбуз, она поднималась к Ральфу в кокпит, просясь за штурвал, а если его сменяли раньше, то Ральф дожидался её, покуривая на рострах, и при хорошей погоде они могли беседовать там до глубокой ночи. Джуди охотно отвечала на все вопросы, в том числе и о себе, но умела при этом с пленительной скромностью переводить разговор с собственной персоны на рассказы о событиях, ею наблюдаемых, или о людях, окружавших её при этих событиях. Наблюдения и размышления её были всегда очень интересны, глубоки и как-то особенно чисты и светлы. Они отражали взгляд на жизнь души целомудренной, высокой и цельной.

Во флорентийской католической женской гимназии она изучала филологию и историю, в Оксфордском университете (по настоянию отца) – юриспунденцию, но крылатую душу её всегда влекло к себе море. На борту шхуны девушка чувствовала себя как рыба в воде. И бортовая, и килевая, и грозная штормовая качка ей были нипочём. Грозы, ливни и шквалы вызывали у неё восторг, как проявление силы и величия Бога. Звёздное небо тропиков, яркая лазурь рассветов, нежное марево ласковых закатов будили в её чудесной душе резонанс стихов и песнопений. Джексон не раз видел, как, беспечно перекинувшись через планширь, цепляясь лишь пальцами ног за кнехты, она кормит из рук остатками еды тунцов и дельфинов. Чайки едва не садились ей на плечи, когда она чистила рыбу на ветерке палубы. Охотно вставала она и за штурвал, обладая врожденным тончайшим чутьем на изменение ветра. Ральф заметил, что Брандир всегда советовался с нею в преддверие штормов, и если Джуди говорила, что стоит спустить верхние реи и стеньги, то капитан мрачнел и слушался беспрекословно, по опыту убедившись, что прогнозы племянницы сбываются всегда.

Ральф так и не смог понять той странной шутки, которую сыграла судьба, придав двум женщинам такое почти пугающее сходство. И в облике, и в чертах характера леди Джулии и Джуди было много общего, роднящего их. Порой Ральфу до обмирания казалось, что Джуди просто разыгрывает его, умалчивая о своём путешествии на борту «Пассата» в роли прекрасной англичанки. У неё были для этого все возможности и задатки: красота, изящность, образованность, знание языка и манер, романтическая натура и высокое благородство души. Но ни разу – ни взглядом, ни голосом, ни случайной оговоркой – не выказала Джуди, что когда-либо встречала Ральфа прежде. С первой же минуты она относилась к нему с той ровной и милой приветливостью, какой встречают хорошего друга семьи, о котором давно наслышаны. Плавание на «Розе ветров» способствовало их сближению, и всё же Джексон чувствовал, что никогда не сможет рассказать ей об Острове и о себе то, чем поделился с леди Джулией. Тогда, на палубе «Пассата», в себе и в леди Джулии Ральф ощутил пронзительное родство душ ищущих, и роднили их незавершенность поиска, тревожное, болезненное состояние душевной неуспокоенности. Он не мог знать, чем томилась душа леди Джулии, но уже то, что она поверила ему сразу и не сочла сумасшедшим, говорило о многом. Чем бы он ни болел – состояние боли было ей отлично знакомо.

Совсем иное было - Джуди. За её внешней светлой умиротворенностью дышала здоровая душа человека достигшего. Ральф боялся не насмешки или осуждения: его и манила, и пугала её мудрость, ласковая всепонимающая мудрость матери над постелью заболевшего ребёнка. Целительным бальзамом для истерзанной невзгодами души, надежною лагуной для вынесшего лютый шторм корабля, спасительным огоньком для гибнущего странника, казалось, сияли иногда эти лучистые глаза, веявшие небесной тишиной и миром. Но при всем своем желании Ральф не мог обмануться относительно прочности той незримой стены, что стояла между ними. Он ощущал её всем своим существом. Такая стена отделяла бы земного человека от ангела, на время облачившегося в плоть. Таинственная мудрая сила просвечивала в настойчивых и молчаливых вопросах лучистых глаз: разве покоя искал ты, выбрав путь по морю? безветренной лагуны, где обвисают паруса? уютного домашнего камина?.. Благоговейный трепет охватывал тогда его душу, словно она была прозрачной для её всевидящих глаз, в которых не было ни слова укоризны, но кроткая печаль и недоумение.

Он мучился, пытаясь найти хотя бы соломинку, что мостиком легла бы между их сердцами, и обрывающимся сердцем уже понимая, что его сокровенные вопросы останутся без ответа. Точнее, ему отвечали, и отвечали охотно, но, как имеющему уши слышать и не слышащему, - одними притчами. Он чувствовал себя младенцем. Его не устраивала простота её ответов, хотя отлично понимал Ральф, что истина и должна быть именно простой. Но на его вопросы типа: «Как дойти?», ответом было неизменное - «Иди!» Это было мудро, потому что дорогу действительно найдет и осилит лишь идущий. Но Ральф-то жаждал координат и лоций… Он видел, что Джуди ощущает его боль и беспомощность. В такие минуты она становилась особо ласковой и чуть-чуть виноватой, как любящая младшая сестрёнка, внезапно начинала рассказывать множество смешных морских курьёзов, на слушание которых, как на запах спиртного, неизменно сползалась вся команда, а Брандир, большой их любитель, размягчившись, неизменно пускал по кругу винную баклагу. Напряжение спадало, Ральф смеялся вместе со всеми. Он ещё не понимал, что особо ценят только то, что потеряли.

… В то утро Ральфа разбудил крик рулевого О´Гирса:

- Земля! С правого борта, впереди, под ветром вижу остров!