Как Адриан Боудич, я родился в Род-Айленде, и хотя я был хорош в математике и любил читать... как ты знаешь … Мне было наплевать и на школу, и на моего отчима, который бил меня, когда в его жизни что-то шло не так. Что он часто и делал, поскольку он был сильно пьющим человеком, который не мог удержаться на работе больше нескольких месяцев подряд. Я сбежал, когда мне было семнадцать, и отправился на север, в Мэн. Я был рослым парнем, попал в бригаду лесозаготовителей, которая была похожа на ад, и работала в округе Арустук[116]. Это было в 1911 году, когда Амундсен добрался до Южного полюса. Помнишь, я говорил тебе, что был простым дровосеком? Это была правда.
Шесть лет я выполнял я был дровосеком. Затем, в 1917 году, в наш лагерь пришел солдат, сообщивший нам, что трудоспособные мужчины должны зарегистрироваться для призыва в почтовом отделении Айленд-Фоллс. Несколько парней помоложе забрались в грузовик, и я в том числе, но у меня не было намерения становиться частью военной машины где-нибудь во Франции. Я посчитал, что в этой машине достаточно крови, чтобы выпить ее без добавления моей, поэтому я сказал «пока» ребятам, когда они выстроились в очередь для регистрации, и сел в грузовой автомобиль, направляющийся на запад. Я оказался в Джейнсвилле, недалеко от того места, где мы сейчас находимся, и записался в бригаду по вырубке. Когда работа закончилось, я последовал за вырубкой в округ Сентри, который сейчас является округом Аркадия. Наш округ.
Нарезки было немного, и я подумал о том, чтобы двигаться дальше, может быть, в Вайоминг или Монтану. Моя жизнь была бы совсем другой, если бы я сделал это, Чарли. Я бы прожил нормальную жизнь, и мы бы никогда не встретились. Но в Баффингтоне, где сейчас находится Лесной заповедник, я увидел табличку с надписью «ТРЕБУЕТСЯ ЗЕМЛЕМЕР». А под этим, что-то, что выглядело сделанным для меня: ДОЛЖНО РАЗБИРАТЬСЯ В КАРТАХ И ЛЕСАХ.
Я пошел в окружной офис и, прочитав несколько карт – широту, долготу, контуры и тому подобное, – получил работу. Сынок, я чувствовал себя человеком, который упал в кучу дерьма и вынырнул с розой в зубах. Я должен был проводить каждый гребаный день, бродя по лесу, сжигая деревья, составляя карты и нанося на карту старые лесные дороги, которых было много. Несколько ночей я проводил с семьей, которая приютила меня, а иногда ночевал под звездами. Это было грандиозно. Бывали времена, когда я по нескольку дней не видел ни одной живой души. Это не для всех, но это было для меня.
Наступил день осенью 1919 года, когда я был на Платановом холме, в том месте, которое тогда называлось Сторожевым лесом. Здесь был городок Сентри-Рест, но на самом деле это была просто деревня, а Сикамор-стрит заканчивалась у реки Литтл-Румпл. Мост – первый мост – не был построен еще по крайней мере пятнадцать лет. Район, в котором ты вырос, появился только после Второй мировой войны, когда солдаты вернулись домой.
Я шел по лесу, где сейчас находится мой задний двор, продирался сквозь заросли кустарника, искал грунтовую дорогу, которая должна была быть где-то впереди, не думая ни о чем, кроме как о том, где в деревне молодой человек мог бы выпить. Только что я гулял под солнцем, а в следующее мгновение оказался в колодце миров.
Если ты посветил фонариком между досками, то знаешь, что мне повезло, что я не убился. Там нет перил, а ступени петляют вокруг неприятного обрыва – всего около ста семидесяти пяти футов. Стены из тесаного камня, ты заметил? Очень старый. Одному богу известно, сколько ему лет. Некоторые блоки выпали и скатились на дно, где их собралась куча. Когда я наклонился к обрыву, я выбросил руку и ухватился за трещину в одной из этих пустых глазниц. Ширина не могла быть больше трех дюймов, но этого было достаточно, чтобы просунуть внутрь пальцы. Я прижался спиной к изгибу стены, глядя на дневной свет и ярко-голубое небо, мое сердце билось, казалось, с частотой двести ударов в минуту, задаваясь вопросом, во что, черт возьми, я вляпался. Это, конечно, был не обычный колодец, не с каменными ступенями, ведущими вниз, и не с обтесанными каменными блоками, огораживающими его вокруг.
Когда я восстановил дыхание... нет ничего лучше, чем чуть не разбиться насмерть в черной дыре, чтобы заставить тебя потерять дыхание. … когда я восстановил дыхание, я снял с пояса электрический фонарик и посветил в него. Я ни черта не видел, но слышал шорохи, значит, там, внизу, было что-то живое. Я не волновался, в те дни я также носил на поясе пистолет в кобуре, потому что в лесу не всегда было безопасно. Вам нужно было так сильно беспокоиться не о животных... хотя тогда были медведи, их было много... а о людях, особенно о пьяных, но я не думал, что в той дыре еще остался самогон. Я не знал, что это может быть, но я был любопытным парнем и был полон решимости посмотреть.
Я поправил свой рюкзак, который сдвинулся с привычного места, когда я упал на ступеньки, и начал спускаться вниз. Вниз и вниз, круг за кругом. Колодец миров имеет глубину сто семьдесят пять футов и сто восемьдесят пять каменных ступеней разной высоты. В конце находится туннель с каменными стенами... или, может быть, лучше назвать его коридором. Он достаточно высок, чтобы ты мог пройти по ней, не пригибая головы, Чарли, и снова сохранить большую часть своего роста.
Пол у подножия лестницы был грязным, но после того, как я немного прошел … Теперь я знаю, что его длина составляет чуть больше четверти мили … это касается каменного пола. Шелестящий звук становился все громче и громче. Как бумага или листья, разносимые легким ветерком. Вскоре звук был уже над головой. Я поднял свой фонарик и увидел, что потолок был покрыт самыми большими чертовыми летучими мышами, которых ты когда-либо видел. Размах крыльев, как у индюшачьего канюка[117]. На свету они зашуршали сильнее, и я быстро опустил фонарик вниз, не желая, чтобы они разлетелись вокруг меня. Мысль о том, что меня задушат их крылья, вызвала у меня то, что моя мать назвала бы фантодами[118]. Змеи и большинство насекомых меня нисколько не пугали, но я всегда испытывал ужас перед летучими мышами. У каждого есть свои фобии, правда?
Я шел все дальше и дальше, по крайней мере, милю, и мой фонарик начал гаснуть. В те времена не было дюраселлов, парень! Иногда над головой была колония летучих мышей, а иногда их не было. Я решил вернуться, пока остался в темноте, и как раз в этот момент мне показалось, что я увидел впереди искру дневного света. Я выключил фонарик, и, конечно же, увидел дневной свет.
Я направился к нему, думая, где я могу выйти. Я предположил, что это был северный берег Литтл-Румпл, потому что мне показалось, что я направлялся на юг, хотя я и не был уверен. Я направился к свету, и как раз в тот момент, когда я был уже близок к нему, со мной что-то случилось. Я не могу описать это очень хорошо, но мне нужно попробовать на случай, если вы решите пойти по моим стопам, так сказать. Это было похоже на головокружение, но это было нечто большее. Я, казалось, превратился в призрака, Чарли, как будто я мог смотреть на свое тело сверху вниз и видеть его насквозь. Я был нематериален и, помню, думал, что на самом деле мы все просто призраки на лице земли, пытающиеся поверить, что у нас есть вес и место в мире.
Это продолжалось, может быть, секунд пять. Я продолжал идти, хотя на самом деле, казалось, меня там не было. Потом это чувство прошло, и я подошел к отверстию в конце туннеля... может быть, еще одна восьмая мили... и вышел не на берегу Литтл-Румпл, а на склоне холма. Подо мной было поле великолепных красных цветов. Маки, я думаю, но с запахом корицы. Я подумал: «Кто-то расстелил для меня красную ковровую дорожку!» Тропинка вела через них к дороге, где я мог видеть маленький дом... коттедж, на самом деле... с дымом, идущим из трубы. Далеко внизу по дороге, на далеком горизонте, я мог видеть шпили большого города.
Тропинка была еле заметной, как будто по ней очень давно никто не ходил. Когда я начал спускаться, по ней перепрыгнул кролик, вдвое больше земного кролика. Он исчез в траве и цветах.
Я…
Наступила пауза, но я слышал дыхание мистера Боудича. Дышал он очень тяжело. Затем он продолжил.
Это девяностоминутная кассета, Чарли. Я нашел их целую коробку среди хлама на третьем этаже, еще с тех времен, когда кассеты не стали такими же устаревшими, как трехцентовые марки. Я мог бы заполнить четыре из них, или пять, может быть, даже всю коробку. У меня было много приключений в том, другом мире, и я бы рассказал о них, если бы у меня было время. Я не думаю, что знаю. С тех пор, как я немного потренировался в стрельбе по мишеням в сарае, я вообще неважно себя чувствую. У меня боль в левой части шеи и вниз по левой руке до локтя. Иногда это немного проходит, но тяжесть в груди остается. Я знаю, что означают такие симптомы. Внутри меня назревает гроза, и я думаю, что она скоро разразится. Мне очень жаль. Однажды я говорил тебе, что храбрый человек помогает, а трус только приносит подарки. Ты помнишь это? Я приносила подарки, но только тогда, когда знал, что у меня не хватит смелости помочь, когда наступят ужасные перемены. Я сказал себе, что я слишком стар, поэтому взял золото и сбежал. Как Джек, несущийся вниз по бобовому стеблю. Только он был всего лишь мальчиком. Я должен был поступить иначе.
Если ты отправишься в тот другой мир, где ночью в небе восходят две луны и нет ни одного созвездия, которое когда-либо видели астрономы земли, тебе нужно знать определенные вещи, так что слушайте меня внимательно.
Воздух нашего мира смертелен для созданий из того мира, за исключением, я думаю, летучих мышей. Однажды я принес кролика в качестве эксперимента. Он быстро умер. Но их воздух не смертелен для нас. На самом деле это радует.
Когда-то город был величественным местом, но теперь он опасен, особенно ночью. Если ты войдешь в него, иди только днем и веди себя очень тихо, как только пройдешь через его ворота. Он может показаться заброшенным, но это не так. То, что там правит, опасно и ужасно, а то, что лежит под ним, еще ужаснее. Я отметил путь к площади за дворцом точно так же, как раньше отмечал деревья в лесу, своими оригинальными инициалами: AB. Если ты будешь следовать им... и если ты будешь спокойны … с тобой все будет в порядке. Если ты этого не сделаешь, то можешь бродить в этом ужасном городе до самой смерти. Я говорю как человек, который знает это. Без моих меток я бы все еще был там, мертвый или безумный. То, что когда-то было величественным и прекрасным, теперь стало серым, проклятым и больным.
Последовала еще одна пауза. Хриплое дыхание стало громче, а когда он заговорил снова, его голос был резким, совсем не похожим на его собственный. У меня возникла идея – почти уверенность, – что в то время, когда он произносил эти слова, я был в школе, либо направлялся на урок химии, либо уже был там, определяя температуру кипения ацетона.
Радар была там со мной, когда была маленькой, едва ли больше щенка. Она без малейшего страха сбежала по ступенькам колодца. Ты знаешь, что она ложится на живот, когда дается команда «лежать»; она также знает, что нужно вести себя тихо, когда дается команда «тише» или «тихо». Я дал ей ее в тот день, и мы прошли под колониями летучих мышей, не потревожив их. Она прошла через то, что я привык называть границей, без заметного дискомфорта. Она была в восторге от поля красных цветов, прыгая через них и катаясь в них. И она любила старушку, которая живет в коттедже. Большинство людей в нашем мире с отвращением отвернулись бы от такой, как она сейчас, но я верю, что собаки чувствуют внутреннюю природу и игнорируют внешний вид. Не слишком ли это романтично? Возможно, но, похоже, это способ…
Остановка. Нельзя болтать без умолку. Нет времени.
Ты можешь взять Радар с собой, возможно после того, как проведешь шуфти самостоятельно, но, возможно, сразу. Потому что времени для нее остается все меньше. С новым лекарством она, возможно, сможет снова пройти этот путь. Если она сможет, я уверен, что воздух этого места оживит ее. По крайней мере, настолько уверен, насколько это возможно.
Когда-то в городе проходили игры, и тысячи людей, пришедших посмотреть, собрались на площади, о которой я говорил, ожидая входа на стадион, который является частью дворца ... или дополнением к нему, как я полагаю, сказал бы ты. Рядом с этой площадью находятся огромные солнечные часы, которые, должно быть, достигают ста футов в диаметре. Они вращаются, как карусель в романе. Роман Брэдбери[119]. Я уверен, что они... Неважно, лучше подумай вот о чем: солнечные часы -это секрет моего долголетия, и я заплатил за это определенную цену. Ты не должны садиться на них сам, но если бы ты поставишь на него Радар…
О Боже. Я думаю, что это происходит. Боже мой!
Я сидел, стиснув руки на кухонном столе, и наблюдал за вращающимися барабанами кассеты. Через окно магнитофона я мог видеть, что пленка приближается к той точке, с которой я его перемотал.
Чарли, мне неприятно думать о том, чтобы отправить тебя к источнику стольких наших земных ужасов, и я не буду тебе приказывать, но солнечные часы там, и золото тоже там. Пламя приведет вас к нему. ЭБ, запомни это.
Я завещаю тебе этот дом и землю, но это не подарок. Это тяжелое бремя. С каждым годом он стоит все больше, и с каждым годом налоги растут. Хуже, чем налоговый инспектор, гораздо хуже, я живу в страхе перед... этим юридическим ужасом, известным как выдающийся домен [120], и я... ты... мы—
Теперь он задыхался и глотал снова и снова, большими тяжелыми глотками, которые четко фиксировались на пленке. Я чувствовал, как мои ногти впиваются в ладони. Когда он снова заговорил, это было сделано с ужасным усилием.
[116] Арустук— округ в штате Мэн. Арустук — самый большой по площади округ в США восточнее Миссисипи, по территории он превосходит такие штаты как Коннектикут, Делавэр и Род-Айленд.
[117] Стервятник-индюк (Cathartes aura), также известный в некоторых регионах Северной Америки как канюк-индюк (или просто канюк), а в некоторых районах Карибского бассейна как ворон-падальщик, является наиболее распространенным из стервятников Нового Света. Один из трех видов рода Cathartes семейства Cathartidae, стервятник-индюк обитает от южной Канады до самой южной оконечности Южной Америки. Обитает на различных открытых и полуоткрытых территориях, включая субтропические леса, кустарники, пастбища и пустыни.
[118] Состояние крайней нервозности или беспокойства
[119] Имеется в виду роман «Надвигается беда»
[120] Выдающийся домен в Соединенных Штатах относится к полномочиям штата или федерального правительства забирать частную собственность для общественного пользования, требуя при этом справедливой компенсации первоначальному владельцу. Оно может быть законодательно делегировано государством муниципалитетам, правительственным подразделениям или даже частным лицам или корпорациям, когда они уполномочены выполнять функции общественного характера.