— Я не знаю, что это за м…
— Не бери в голову. Это не имеет значения. Он был калекой на скамейке, наслаждался солнцем, и мы с Берти посмотрели друг на друга, и Берти сказал: «Давай стащим его костыли». Я думаю, это был тот штамм, о котором вы говорили. Зло. Мы налетели и забрали их, и он закричал на нас, чтобы мы вернули их, но мы этого не сделали. Мы отнесли их на край парка и бросили в утиный пруд. Берти бросил один, а я другой. Смеялись все время. Мы бросили костыли калеки в воду, и как он вообще добрался домой, я не знаю. Они плавали, а мы смеялись.
Я разлил остатки чая. Он наполнил только половину стакана, и это было хорошо, потому что моя рука дрожала, а из глаз текли слезы. Я не плакала с тех пор, как оплакивала своего отца в Дип-Малине.
— Зачем ты мне это рассказываешь, Чарли?
Я не знал, когда начинал – я думал, что это та история, которую я никогда никому не расскажу, – но теперь я знал.
— Я украл твои костыли. Все, что я могу сказать в свое оправдание, это то, что я должен был.
— А, Чарли -. Она коснулась моей щеки. — В любом случае, ты не мог бы быть счастлив здесь. Ты не из этого мира, ты другой, и если ты не вернешься в ближайшее время, ты обнаружишь, что не сможешь жить ни там, ни там. — Она встала. — Я должна идти. Нам многое нужно сделать.
Я проводил ее до двери. В восьмом классе мы изучали хайку[269] на уроке английского языка, и тогда мне вспомнилось одно из них. Очень нежно я прикоснулся пальцем к ее покрытому струпьями рту.
— Когда есть любовь, шрамы так же красивы, как ямочки на щеках. Я люблю тебя, Лия.
Она коснулась моих губ так же, как я коснулся ее.
— Я тоже тебя люблю.
Она выскользнула за дверь и исчезла.
На следующий день пришли в гости Эрис и Джая, обе в комбинезонах и больших соломенных шляпах. Все, кто работал на улице, теперь носили шляпы, потому что солнце светило каждый день, словно компенсируя годы облаков, и кожа у всех – не только у тех из нас, кто провел долгое время в теминце, – была белой, как рыбий живот.
У нас была хорошая встреча. Женщины болтали о работе, которую они выполняли, и я рассказал им о своем выздоровлении, которое было почти полным. Никто из нас не хотел говорить о Дип Малин, или о «Первой Ярмарке», или о побеге, или о ночных солдатах. Конечно, не о мертвых, которых мы оставили позади. Они рассмеялись, когда я рассказал им, как с важным видом вошел Стукс. Я воздержался от рассказа полуночных визитах Келлина и Петры – в них не было ничего смешного. Я узнал, что отряд великанов прибыл из Крэтчи, чтобы присягнуть на верность новой королеве.
Джая заметила мой рюкзак и опустилась перед ним на колени, скользя ладонями по его красному нейлоновому корпусу и черным нейлоновым лямкам. Эрис стояла на коленях рядом с Радар и гладила ее.
— О-о-о, — сказала Джая, — это прекрасно, Чарли. Это было сделано там, откуда ты пришел?
— Да. Скорее всего, во Вьетнаме.
— Я бы многое отдала, чтобы иметь такую же -. Она подняла его за лямки. — И такой тяжелый! Ты сможешь его нести?
— Я справлюсь, — сказал я и вынужден был улыбнуться. Чертовски верно, он был тяжелым; вместе с моей одеждой и обезьянкой Радар в нем лежал дверной молоток из чистого золота. Клаудия и Вуди настояли, чтобы я взял его.
— Когда ты уезжаешь? — спросила Эрис.
— Дора говорит мне, что если я смогу дойти до городских ворот и обратно без обморока завтра, я смогу уйти послезавтра.
— Так скоро? — спросила Джая. — Очень жаль! Знаешь, по ночам устраиваются вечеринки, когда закончена дневная работа.
— Я думаю, тебе придется от души повеселиться за нас обоих, — сказал я.
В ту ночь Эрис вернулась. Она была одна, ее волосы были распущены, на ней было красивое платье вместо рабочей одежды, и она не теряла времени даром. Или слова.
— Ты ляжешь со мной, Чарли?
Я сказал, что был бы счастлив лечь с ней, если она извинит любую неловкость из-за того, что я до сих пор не имел такого удовольствия в своей жизни.
— Прелестно, — сказала она и начала расстегивать платье. — Ты можешь передать то, чему я тебя научу.
Что касается того, что последовало за этим... если это был трах в благодарность, я не хотел знать. И если это был трах из милосердия, все, что я могу сказать, это ура милосердию.
У меня было еще два посетителя, прежде чем я покинул Лилимар. Вошла Клаудия, ведя Вуди за локоть в черном пальто из альпаки. Шрамы на глазах Вуди ослабли и разошлись, но то, что я мог видеть в просветах, было ничем иным, как белизной.
— МЫ ПРИШЛИ ПОЖЕЛАТЬ ВАМ ВСЕГО ХОРОШЕГО И ПОБЛАГОДАРИТЬ ВАС!» — прогремела Клаудия. Она была близко к левому уху Вуди, и он отстранился, слегка поморщившись. — МЫ НИКОГДА НЕ СМОЖЕМ ОТБЛАГОДАРИТЬ ТЕБЯ КАК СЛЕДУЕТ, ШАРЛИ. РЯДОМ С БАССЕЙНОМ ЭЛЬЗЫ БУДЕТ СТОЯТЬ ТВОЯ СТАТУЯ. Я ВИДЕЛА РИСУНКИ, И ОНИ ДОВОЛЬНО...
[269] Ха́йку (яп. 俳句) — жанр традиционной японской лирической поэзии вака, известный с XIV века. В самостоятельный жанр эта поэзия, носившая тогда название хокку, выделилась в XVI веке; современное название было предложено в XIX веке поэтом Масаока Сики. Поэт, пишущий хайку, называется хайдзин (яп. 俳人). Одним из самых известных представителей жанра был и до сих пор остаётся Мацуо Басё.