— Не-а, не-а, — сказал я (когда тебя сажают в тюрьму, ты быстро овладеваешь лингвой франка[223]). — Не делай этого. Никогда.
Я помог Хейми вернуться на его тюфяк. Его лицо было изможденным и бледным. Мысль о том, что он будет драться с кем-либо в так называемом Честном Поединке, даже с Домми с его слабыми легкими, была нелепой.
Нет, не то слово. Ужасный. Все равно что просить попугая сразиться с ротвейлером.
— Еда мне не нравится. Говорил тебе. Раньше я был сильным, работал по двенадцать часов в день на лесопилке Бруки, иногда по четырнадцать, и никогда не просил дополнительного отдыха. Затем … Я не знаю, что произошло. Грибы? Нет, скорее всего, нет. Скорее всего, проглотил вредного жука. Теперь еда не доставляет мне удовольствия. Поначалу все было неплохо. Теперь плохо. Знаешь, на что я надеюсь?
Я покачал головой.
— Надеюсь, что это будет справедливо, и я доживу до честного поединка. Тогда я смогу умереть снаружи, а не потому, что у меня лопнет живот, пока я пытаюсь посрать в этой гнилой гребаной камере!
— Тебе здесь стало плохо?
Я подумал, что он должен был умереть – ядовитые грибы либо убили бы его быстро, либо в конце концов ему стало бы лучше. И Дип Малин не был точно антисептической средой. Но Хейми покачал головой. — Я думаю, по дороге из Цитадели. После того, как пришла серость. Иногда я думаю, что серым было бы лучше.
— Как давно это было?
Он покачал головой.
— Не знаю. Годы. Иногда мне кажется, что я чувствую, как этот жук жужжит где-то здесь, внизу. — Он потер свой дряблый живот. — Суетится вокруг, съедая меня понемногу за раз. Делаю это медленно. Хлюп-ай.
Он вытер пот с лица.
— Их было всего пятеро, когда они привели меня и Джеку сюда -. Он указал вниз по коридору на камеру, которую Джека делил с Берндом. — Мы с Джеккой сделали семерых. Число растет... кто-то умирает, и оно падает... но оно всегда снова растет. Сейчас уже тридцать один. Булт был здесь до меня, возможно, он дольше всех … который все еще жив... И он сказал, что тогда Флайт Киллер хотел шестьдесят четыре. Больше конкуренции! Еще больше крови и мозгов на траве! Келлин... должно быть, это был он... убедил его, что он никогда не получит столько целых, так что их должно быть тридцать два. Глаз говорит, что если в ближайшее время не будет тридцать второго, Флайт Киллер приведет Красную Молли вместо того, чтобы приберечь ее до конца.
Это я знал. И хотя я никогда не видел Красную Молли, я боялся ее, потому что видел ее маму. Но было кое-что, чего я не знал. Я наклонился поближе к Хейми.
— Элден – Флайт Киллер?.
— Так они его называют.
— У него есть другое имя? Он что, Гогмагог?
Именно тогда я обнаружил огромную дистанцию – пропасть, пропасть – между волшебством сказки, подобным солнечным часам, которые поворачивают время вспять, и сверхъестественным. Потому что что-то услышал.
Газовые рожки, которые, как обычно, тускло горели и отбрасывали лишь самый тусклый свет, внезапно вспыхнули ярко-синими стрелками, превратившие Дип Малину в лампочку-вспышку. Из некоторых камер донеслись крики страха и удивления. Я увидел Йоту у его зарешеченной двери, прикрывающего глаза рукой. Это длилось всего секунду или две, но я почувствовал, как каменный пол подо мной поднялся, а затем с глухим стуком опустился назад. С потолка посыпалась каменная пыль. Стены застонали. Это было так, как если бы наша тюрьма закричала при звуке этого имени.
Нет
… не так, как если бы.
Оно действительно кричало.
Потом все внезапно кончилось.
Хейми обхватил меня одной из своих тонких рук за шею, почти так крепко, что у меня перехватило дыхание. Он прошептал мне на ухо:
— Никогда не произноси это имя! Ты хочешь разбудить то, что спит в Темном Колодце?
Глава двадцать третья
Когда я был первокурсником в Хиллвью, я изучал латынь . Я сделал это, потому что изучение мертвого языка показалось мне классной идеей, и потому что мой папа сказал мне, что моя мама изучала ее в той же школе, у той же учительницы, мисс Янг. Он сказал, что мама думала, что она крутая. К тому времени, когда подошла моя очередь, мисс Янг, которая преподавала французский, а также латынь, была уже немолода, но все еще крута. В классе нас было всего восемь человек, и когда я был второкурсником, второго курса латыни не было, потому что мисс Янг ушла на пенсию, и эта часть языковой программы средней школы Хиллвью была закрыта.
В наш первый день в классе мисс Янг спросила, знаем ли мы какие-нибудь латинские фразы. Карла Йоханссон подняла руку и сказала carpe diem, что означало «лови момент». Никто больше не предлагал, поэтому я поднял руку и произнес фразу, которую слышал от своего дяди Боба, обычно, когда ему нужно было куда-то идти: tempus fugit, что означает «время летит». Мисс Янг кивнула, и когда никто больше не предложил, она дала нам еще немного, например, ad hoc, de facto и bona fide. Когда занятия закончились, она перезвонила мне, сказала, что хорошо помнит мою маму и сожалеет, что я потерял ее такой молодой. Я поблагодарил ее. Никаких слез, только не после шести лет, но у меня комок в горле.
— Tempus fugit — это хорошо, — сказала она, — но время не всегда летит, как знают все, кому когда-либо приходилось чего-то ждать. Я думаю, что tempus est umbra in mente — лучший вариант. В грубом переводе это означает, что время — это тень в сознании.
[223] Лингва фраанка — язык или диалект, систематически используемый для коммуникации между людьми, родными языками которых являются другие.