Шлепок-шлепок.
Она скачет все дальше и дальше, низко пригибаясь к земле. Лунного света еще нет, и волки не воют, но она чувствует, что они рядом. Если появится лунный свет, они нападут, и она чувствует приближение лунного света. Если это произойдет, а они это сделают, она будет бороться. Они могут сокрушить ее, но она будет бороться до конца.
Шлепок-шлепок.
— Проснись, малышка!
Луны выскальзывают из распадающегося облака, меньшая в своей вечной погоне за большей, и воет первый волк. Но впереди красный фургон и приют, где они с Чарли провели ночь, когда она все еще была больна, и если она сможет добраться до него, то сможет проскользнуть внутрь, если дверь все еще открыта. Она думает, что он закрыл ее не до конца, но не уверена. Это было так давно! Если это так, она может встать на задние лапы и закрыть его лапами. Если это не так, она повернется к нему спиной и будет бороться до тех пор, пока больше не сможет бороться.
Шлепок-шлепок.
— Ты хочешь пропустить еще один прием пищи? Нет, нет!
Дверь приоткрыта. Радар проталкивается сквозь него и…
ПОЩЕЧИНА!
Это, наконец, разрушило сон, который мне снился, и я открыла глаза, увидев случайный, тусклый свет и кого-то, склонившегося надо мной. Его волосы спадали на плечи, и он был так бледен, что на мгновение я подумал, что это ночной солдат, который вел маленький электрический автобус. Я быстро села. Вспышка боли пронзила мою голову, за ней последовала волна головокружения. Я поднял кулаки. Глаза мужчины расширились, и он отшатнулся. И он был человеком, а не бледным существом, окруженным оболочкой голубого света, который лился из его глаз. Эти глаза были впалыми и выглядели как синяки, но это были человеческие глаза, а его волосы были темно-каштановыми, почти черными, а не седыми.
— Дай ему умереть, Хейми! — крикнул кто-то. — Ему, черт возьми, тридцать один! Они никогда не пойдут на шестьдесят четыре, те времена прошли! Еще один, и мы за это!
Хейми – если это было его имя – посмотрел в сторону голоса. Он ухмыльнулся, показав белые зубы на грязном лице. Он был похож на одинокого хорька.
— Просто пытаешься проверить мою душу, Эй! Делай добро другому, ты же знаешь! Слишком близко к концу, чтобы не думать о безвременье!
— Трахни себя и трахни свое безвременье, — сказал тот, кого звали Глаз. — Есть этот мир, потом фейерверк, и это все.
Я лежал на холодном, влажном камне. Через тощее плечо Хейми я мог видеть стену из блоков, из которых сочилась вода, с зарешеченным окном высоко наверху. Между прутьями ничего, кроме черноты. Я был в камере. «В заточении», — подумал я. Я не знал, откуда взялась эта фраза, даже не был уверен, что знаю, что она означает. Что я знал, так это то, что у меня ужасно болела голова, а у человека, который бил меня, чтобы разбудить, было такое мерзкое дыхание, как будто у него во рту умерло какое-то маленькое животное. О, и, похоже, я намочил штаны.
Хейми наклонился ко мне поближе. Я попыталась отступить, но за моей спиной было еще больше решеток.
— Ты выглядишь сильной, малышка. Обросший щетиной рот Хейми пощекотал мне ухо. Это было ужасно и почему-то жалко. — Ты будешь наказывать меня так же, как я наказывал тебя?
Я попытался спросить, где я нахожусь, но все, что выходило, были обрывки звука. Я облизнул губы. Они были сухими и опухшими.
— Хочу пить.
— Это я могу исправить.
Он поспешил к ведру в углу того, что, как я теперь не сомневался, было камерой... и Хейми был моим сокамерником. На нем были рваные штаны, доходившие до голеней, как у потерпевшего кораблекрушение в журнальной карикатуре. Его рубашка была едва ли не майкой. Его обнаженные руки мерцали в неверном свете. Они были жалко тонкими, но не выглядели серыми. При плохом освещении трудно было сказать наверняка.
— Ты чертов идиот! — Это был кто-то другой, не тот, кого Хейми назвал Глазом. — Зачем усугублять ситуацию? Повитуха уронила тебя на голову при рождении? Малыш едва дышал! Ты мог бы сесть ему на грудь и покончить с ним! Вернулся к тридцати, скользкий, как слюна!
Хейми не обратил на это внимания. Он взял жестяную кружку с полки над тем, что, как я предположил, было его лежаком, и окунул ее в ведро. Он поднес кружку ко мне, прижав ко дну один палец – такой же грязный, как и все остальное его тело.
— Дырка в дне, — сказал он.
Мне было все равно, потому что у воды не было шанса сильно просочиться. Я схватил кружку и проглотил залпом. Он смотрел на меня, но меня это тоже не волновало. Это был рай.
— Отсоси ему, пока ты этим занимаешься, почему бы тебе этого не сделать? — спросил другой голос. — Дай ему хорошенько отсосать, Хеймс, и он станет ловким, как хлыст для пони!
— Где я нахожусь?
Хейми снова наклонился вперед, желая сохранить конфиденциальность. Я испытывал отвращение к его дыханию, от него у меня еще сильнее разболелась голова, но я терпел, потому что должен был знать. Теперь, когда я немного пришел в себя и выполнил свою заветную мечту о Радар позади, я был удивлен, что не умер.
— Малин, — прошептал он. – Дип Малин. Десять... — Что-то, какое-то слово, которого я не знал. -...под дворцом.
— Двадцать! — крикнул Глаз. — И ты никогда больше не увидишь солнца, новенький! Никто из нас не увидит, так что привыкай к этому!