— Ага, ну, я понял, что ты меня не помнишь. Так что я все продолжал говорить, почему они лучшие, а ты притоптывала ногой. Я был так взволнован тем, что ты меня не помнишь, что говорил и говорил. Всякие глупости, если честно, почему иголки хорошие, что у меня собственная коллекция, и тебе стоит заглянуть как — нибудь на завод. Боже, это так неловко. — Он не мог смотреть на нее. Джереми. Смущенный. По поводу того, что произошло десять лет назад.
Она спустилась со ступеньки и, обняв ладонями его лицо, сказала.
— Хорошо, и что случилось.
— Ты слушала мою болтовню. Затем спросила: «Покажи мне их?» Я протянул иглы, ты вложила свою руку в мою. — Он взял ее руку ладонью вверх и положил сверху. Затем сомкнул пальцы. — Схватила коробку и убежала.
— О Боже!
— Ты их украла.
— Я их принесла обратно через полчаса.
Лора вспомнила, как украла иглы, и вспомнила, что в магазине был парень, который ей их дал и болтал с ней, но больше она о нем ничего не вспомнила. Он казался просто еще одним, который стал бы клеиться к Руби, если бы она была там. Просто еще один придурок, попавший под перекрестный огонь ее гнева на отца. Их было десятки. Она решила, что ему не нужно об этом знать.
— Я заплатил за них, — сказал он.
— О, Джереми, я просто хотела тебя позлить.
— А я подумал, что ты хотела, чтобы я заткнулся.
— Не затыкайся. Никогда не затыкайся. — Она поцеловала его, продолжая обнимать за щеки.
Он слегка оттолкнул ее, чтобы сказать.
— Я думал, заново начав жизнь, я смогу заполучить таких девушек как ты. Не знал тогда, что попаду в ловушку с Грейс.
— Красный «Saint JJ», твой красный. Не темно — малиновый, а..
— Выгоревший на солнце. Да, именно.
— Почему ты мне не сказал?
— Ну, Лора. Каким ты знала меня раньше. Худым и болезненным. С маской. — Он на секунду прижал руку к нижней части лица, затем убрал и протянул к ней руки. — А тот парень, который тебе нужен: в стильном костюме, в правильной обуви. Не худой. Не больной. Всегда знает, что сказать. Всегда оплачивает счет. Всегда выполняет свою работу. И не лжет.
Когда он сидел с ней в тот дождливый день, через неделю после их первой совместной ночи, и описывал свой распорядок дня и свою болезнь, он казался таким нервным. Она объяснила это его тщеславием. В каком — то смысле она была права. Это было тщеславие, но он, должно быть, боялся, что его рассказ пробудет в ней воспоминания и она уйдет.
— А разве я не могу любить обоих? — она спросила.
— Нет. Тот ребенок исчез, и он тебе не нужен.
— У меня тоже есть такой ребенок. И ты так и не рассказал о ней. — Она коснулась его носа и прошептала. — Один или два раза?
Он прошептал в ответ.
— Я заберу этот секрет в могилу.
Что — то в том, как они целовались на этой темной улице, разделяя на двоих дыхание и вздохи, что — то в прикосновениях губ и касаниях рук, поставило его на свое место в ее внутреннем мире. Такое же удовлетворение она почувствовала, когда в первый раз рукав встал в пройму. Они подходят. Они были вырезаны и аккуратно поставленным на те места, где должны быть, где служили бы той цели, для которой были созданы.
— Поехали домой прямо сейчас, — предложил он.
Она хотела пойти с ним домой. Она хотела, чтобы он раздел ее и затащил на свою кровать. Ей хотелось не спать всю ночь, прижавшись к его обжигающей коже.
— Они только что выложили шерстяной креп для «Венчестера». Если он расползется или сместится..
Он снова поцеловал ее, и она пошла бы с ним домой, а ткань проверила бы утром, когда исправить что — то было бы слишком поздно, но он отстранился.
— Слава Богу, что мы работаем вместе, — сказал он. — Кто бы еще с ними такими мирился?