Начальник второго отдела потер уставшие глаза и искоса глянул на часы. Полдевятого вечера, нормальные сотрудники давно разошлись по домам. На постах оставались только дежурные оперативники да охрана, уже привыкшая к новому утяжеленному обмундированию. Интересно, а этого вообще хватит, если "серафим" решит проникнуть в NERV силой? Против Ангелов были бессильны управляемые ракеты и крупнокалиберные снаряды. А учитывая разницу в масштабах, АТ-поле "серафима" так же может оказаться непробиваемым для пистолетных патронов, пусть и крупного калибра. И что тогда делать? Надеяться на пулеметные турели? Они расставлены слишком редко. Цуруми почесал подбородок. Если противник находится вовне — это опасно, но когда он внутри — это опасно вдвойне. Будь его воля, он бы ликвидировал всех подозреваемых, что присутствовали в штаб–квартире в день атаки Пятого Ангела, но Командующий почему–то не дал разрешение на эту акцию. Откуда в Икари проявилось такое человеколюбие, Цуруми решительно не понимал, но оспаривать прямой приказ начальства не решился. А это значило, что отделу контрразведки предстояло продолжать играть в детективов.
А что тут можно сделать? Да ничего по сути дела. Слежка за всеми подозреваемыми без алиби в количестве пяти человек ведется, об обнаружении АТ-поля в фиолетовом спектре докладывают незамедлительно, дополнительные меры безопасности приняты. По сути, Цуруми сделал все, что было в его силах, и теперь ему оставалось только ждать. Конечно, можно было вызвать каждого на допрос с пристрастием или просто спровоцировать, но тут опять же был прямой приказ Командующего ограничиваться только слежкой. Продиктованный, очевидно, опасениями излишне бурной реакции "серафима" на провокацию. Он потянулся в кресле и вывел на экран компьютера личные дела всех фигурантов данного дела.
Номер первый: Такэо Орисима, бухгалтер. Сорок восемь лет, женат, двое детей. Семья после атаки Третьего Ангела съехала в Токио‑2, Такэо остался, мотивировав свое решение тем, что в столице бухгалтеру работу найти сложно, а тут оклад в полтора раза выше чем в среднем по стране. Но от греха подальше написал прошение о выделении комнаты в жилом блоке Геофронта, каковое было удовлетворено. Цуруми внимательно осмотрел фотографию Такэо. С монитора на него смотрел полный человек в круглых очках, с небольшой лысиной, высокого роста, но с рыхлыми от сидячей работы мышцами. Представить, как этот добропорядочный семьянин и любящий отец хладнокровно расстреливает в упор группу подростков, Цуруми не мог, хотя и старался. Впрочем, внешность она обманчива, да и алиби у него не было ни в одном случае.
Номер второй: Сакё Комацу, старший научный сотрудник. 35 лет, женат, один ребенок. Эти экстремалы, даже после трех нападений Ангелов продолжают проживать в Токио‑3. Хотя возможно, им просто некуда уезжать. Сам Сакё выглядит довольно крепким, к тому же в школьные годы состоял в школьном клубе кен–до. То есть физическую возможность имел. Куда сложнее с мотивами, и особенно — с моральными возможностями, поскольку Сакё страдает сильной гемофобией.
Номер третий: Фуминори Накамура, спасатель. 41 год, разведен, детей нет. Тоже очень высокий для японца человек мускулистого сложения, серьезно занимается дзю–дзюцу. До приема на работу в NERV служил в береговой охране, имеет служебные поощрения и хвалебные рекомендации бывшего начальства. Из неприятного — медицинской карте значится нервный срыв двенадцатилетней давности, после смерти единственного ребенка. Подробностей найти не удалось, но по непроверенным данным, его сына убил наркоман, что бы достать денег на дозу. Чем не причина затаить ненависть на маргинальные слои общества? Правда, психологические тесты, обязательные для персонала с его уровнем допуска, показывают полную устойчивость, но если вероятность один на миллион — это все равно не ноль.
Номер четвертый: Ямада Тоширо, уборщик. 20 лет, холост, детей нет. В прошлом — волейболист юношеской национальной лиги, ныне прозябает на низкооплачиваемой должности. О родителях сведений немного, точно известно, что они хорошо обеспечены и что судьбой сына они не интересуются. Был отчислен из колледжа из–за конфликта с куратором, вроде даже судился, но не помогло. По докладам агентов наружного наблюдения, имеет склонность к употреблению алкоголя и случайным половым связям. Психиатрический анализ показал наличие маниакально–депрессивного психоза в форме, не требующей врачебного вмешательства. Как и все прочие, имел возможность, и у него лучше с мотивами — мозги в один прекрасный момент у него могло просто переклинить.
Ну и наконец, номер пятый: собственно Александр Ларкин, так же уборщик. По документам — 18 лет, но в свете прочих фактов — скорее всего старше, хотя черт разберет этих гайдзинов. Опять же холост, детей не имеет, сирота, единственный ребенок в семье. В школе ничем не выделялся, состоял в кружке каллиграфии. Ага, состоял он. А что тогда кандзи в его исполнении больше похожи на случайные кляксы? При желании, в прочем, это можно объяснить тем, что его в кружке научить за три года так ничему и не смогли. Так, тут есть копия аттестата. Странно, что при таких отметках он ухитрился завалить вступительные экзамены. Группа крови — третья, резус отрицательный — тут все как у людей. Согласен пожертвовать органы в случае смерти, ишь какой альтруист. Стандартная медицинская страховка, особых отметок о хронических болезнях и травмах нет. Медицинское освидетельствование и психологическую проверку, как неквалифицированный персонал, не проходил, так что более подробных сведений нет. Если не считать нестыковок его официального происхождения и генотипа — вполне обычный ронин. Но именно эти нестыковки приковывают к себе самое пристальное внимание. Ах да, вот еще в последней строчке предварительный вердикт психиатра — шизоидное расстройство личности.
Что имеем на выходе? Личность с темным прошлым, весьма вероятно — с очень хорошей липой вместо документов, с психическим расстройством и имевшая возможность совершить все эти убийства. Единственный, кто не мог получить рекомендаций от людей, знавших его на протяжении многих лет. Что хуже — нет никаких объяснений, почему убийца поступал именно так. Это однозначно не почерк серийного маньяка. Но и на четко спланированную работу профессионала тоже не похоже. Нечто не укладывающееся в рамки обычного и даже девиантного человеческого поведения. Если конечно верно то, что наш клиент, не смотря на свои способности, все–таки человек. А если он НЕ человек? Цуруми потер лоб. Работа оставляла ему мало времени на повышение эрудиции, но он все–таки знал, что поведение даже обычных животных вроде собак в рамки человеческой психологии не укладывается. Так почему в эти рамки должно укладываться поведение той странной твари, что они ищут? Причин для этого нет, а это делает присутствие Ларкина в NERV еще более опасным, поскольку его действиям нет объяснения, их невозможно предсказать, не ясны его цели. Сейчас он смирно драит полы, раскланивается с начальством и делится с Третьим Дитя рецептами превращения полуфабрикатов в нормальную еду, но в следующее мгновение может без всяких видимых предпосылок превратиться в машину разрушения, вроде этих ваших Ангелов. Цуруми сделал зарубку в памяти — дать агентам наружного наблюдения указание ликвидировать Ларкина любыми доступными средствами при совершении им любых действий, не свойственных человеку.
Что еще можно сделать? Можно ненавязчиво устроить ему медобследование, после которого ему пропишут нейролептические препараты с целью повышения его адекватности. Однако если он и правда не человек, неизвестно как они на него подействуют. Можно спровоцировать его на какое–нибудь нарушение и попросту уволить. Хотя неизвестно, что он в таком случае выкинет. Черт, куда ни кинь — все одно натыкаешься на полную непредсказуемость последствий. А что в таком случае требуется? Требуется максимум информации об объекте, дабы составить прогноз с достаточной долей вероятности. Хорошо, тогда новая задача: откуда взять информацию без ведома объекта? Медосмотр дело хорошее, но этого не достаточно. Скрытые камеры и микрофоны показали свою несостоятельность. Цуруми напряженно задумался, и среди нейронов молнией промелькнула идея.
"Хе–хе, Ватару, да ты просто гений!" — он поднял трубку служебного телефона и набрал номер, который знали считанные люди на планете.
— Алло. Соедините меня с генералом Клэнси.
Ангар Евангелионов, четыре дня спустя.
Вышагивая по ангару Евангелионов с поломойкой и потирая красные от недосыпания глаза, Шут не переставал нервно коситься на Еву‑00. С момента уничтожения Рамиэля времени прошло уже немало, и с тех пор Шут появлялся на рабочем месте в постоянном ожидании того, что Нулевой решит отомстить за все хорошее и не очень. Однако, вопреки опасениям, гигант в отсутствие внешнего питания оставался безмятежен, зато проблемы подкрались с другой стороны.
Во–первых, исключая помощь Рей в пилотировании, Шут по сути дела был бессилен что–либо сделать для предотвращения грядущей катастрофы. Ликвидировать Командующего Икари было бессмысленно — SEELE просто прислали бы ему замену. Уничтожить Евангелионы и Копье Лонгиния, необходимые для инициации Третьего Удара, не представлялось возможным, да и нельзя этого было делать — как–никак, от Ангелов надо было как–то отбиваться. Единственной здравой идеей, которая могла дать какие–то положительные плоды, была физическая ликвидация SEELE. Проще говоря, найти всех тех, кто управляет NERV и тихо перерезать. Реализации этой благой затеи мешало то, что никто не знал, где же их собственно искать. Не знал даже командующий Икари, хотя его память Шут просмотрел в первую очередь. Удалось нашарить только несколько имен, что стало поводом для похода в интернет–кафе. Где его ждал жесткий облом — мировая Сеть тоже не знала, кто такие члены SEELE и где их искать. Один лишь этот факт был серьезным поводом для фрустрации.
Во–вторых, Второй отдел начал очень серьезно под него копать. Если камеры и микрофоны по всей комнате не доставляли особых неудобств, то наступающие на пятки нервные во всех смыслах агенты в штатском с крупнокалиберными автоматами в как бы случайных кейсах и сумках серьезно действовали на нервы. Избавиться от них было возможно, но нельзя — его бы моментально из подозреваемых перевели в категорию смертников, и какое бы преимущество ему не давали психические способности, в одиночку противостоять армии прекрасно обученных головорезов с лучшей на планете технической поддержкой он не мог. Оставалось только стараться не оглядываться на них поминутно, отводя душу по вечерам с помощью дешевого магнитофона, с садистским удовлетворением заставляя слухачей "наслаждаться" полной дискографией группы "Carcass". Все–таки, надо было что–то сделать еще тогда, когда в первый раз встретил Цуруми в коридоре NERV, а теперь уже поздно куда–то вмешиваться — слишком много народу подключено к делу. Так что приходилось вести себя тише воды ниже травы, вести себя вежливо и по возможности — незаметно промывать мозги агентам, что бы не хватались за оружие чуть что.
Третьей и четвертой проблемами были Рей и Синдзи соответственно. Собственно, проблемой была даже не сама Рей, а ее требование (если не сказать приказ) помогать ей. Единственный на данный момент эпизод такой помощи обошелся Шуту в несколько часов предкоматозного состояния, пропущенный рабочий день, вычет из зарплаты и подскочивший на десяток пунктов градус паранойи у Цуруми. Между прочим, даже спасибо не удосужилась сказать, да что там спасибо — за три недели ни разу во сне не явилась. Ну да ладно, ночью работник физического труда должен спать, а не вести беседы с богинями планетарного масштаба. Сложность же с Синдзи была в том, что его запасы решительности, видимо, иссякли после вытребованного жалования. Пару недель после операции он ходил пришибленный, даже больше чем обычно. Когда Шут решил прочитать, а чем собственно дело, его ждал большой сюрприз. Который заключался вовсе не в том, что Синдзи чувствовал себя виноватым за промах первым выстрелом, вследствие чего пострадала Аянами ("Ангелочка тебе жалко, а меня не жалко, поганец…") а то, что она ему в тот вечер улыбнулась! Она! Ему! УЛЫБНУЛАСЬ! Когда Шут впервые увидел эту картинку в его памяти, то ближайшие пять минут боролся с соблазном побиться головой об стену. Следующие пять минут ему хотелось прыгать от радости — его план начал действовать без каких–либо усилий! Однако в скором времени ему уже хотелось выть на луну — предпринять какие–либо последующие действия Синдзи даже в голову не приходило. Когда же Шут в следующей беседе намекнул ему на возможные отношения с Рей, тот вовсе покраснел, смутился и перевел разговор на Кацураги и вечный свинарник в ее комнате. В любых других условиях Шут бы давно дал ему установку "я–не–боюсь-никого–и–ничего-я–самый–крутой-на–свете", но тут вмешивалась пятая проблема — Икари Юи, она же Ева‑01.
После уничтожения Рамиэля в общении с ней, до сих пор носившем несколько односторонний характер, начали проявляться какие–то подвижки. О высокоинтеллектуальных беседах речи не шло, но, по крайней мере, она стала отзываться на его мыслефразы едва заметными эмоциональными колебаниями. Вот только отзывы эти были далеко не благодушными, и хотя и не шли ни в какое сравнение с предвечной ненавистью Нулевого, но ментальное присутствие Шута ее явно раздражало. В полной мере возможности тела Евангелиона она использовать не могла, а потому после первой удачной "беседы" Шут отделался легкой головной болью. Похоже, никого кроме своего сына она признавать не желала, и подвижек на этом фронте ожидать не приходилось. Что, кстати, исключало возможность ментального воздействия на Синдзи, поскольку это оставляло в разуме реципиента определенный след, и Юи могла просто послать его, "почуяв" Шута. На сим было решено до поры до времени оставить бедную женщину в покое, пока не представится более удачный момент для конструктивного диалога.
Но самой главной своей проблемой Шут считал зачастившие в последнее время ночные кошмары. Они являлись каждую ночь, настолько яркие и реалистичные, что он просыпался среди ночи в холодном поту, судорожно стискивая в руках простыню. Как правило, после пробуждения от них оставались только неясные смутные видения, но иногда определенные моменты врезались в память, и тогда следующие дни было страшно просто ложиться спать.
Эти сны были разнообразны по содержанию и сюжету. Где–то Шуту виделась ледяная пещера, скудно освещенная лишь странным белесым сиянием, и царивший в ней холод буквально вымораживал кровь. Иногда ему являлась странная емкость, заполненная желтоватой жидкостью, которая заполняла рот и легкие, и тогда он просыпался, чувствуя, что захлебывается. Пару раз он видел темноту, раздираемую лишь воем сирены, и чуял острый, тошнотворны и притягательный запах крови. Однажды ему привиделся заброшенный дом, заваленный окровавленными телами подростков, которых он одновременно знал и не знал. Как–то он видел даже погребенный под снегом полуразрушенный лагерь; дул шквальный ветер и страшно болело полуразорванное неудачно упавшим обломком балки тело, а над горизонтом медленно раскрывались четыре сияющих неземным светом крыла. И так далее, без конца. Кошмары были разнообразны, но заканчивались всегда одинаково, превращаясь в два горящих ненавистью глаза и руки, изо всех сил стискивающих горло. И спустя мгновение Шут спросонья окидывал свою комнатушку расширившимся от ужаса глазами, раз за разом переживая предсмертную агонию Аянами Рей. И поделать ничего с этим не получалось, успокоительное и снотворное просто не оказывали на измененный организм псайкера никакого эффекта. А когда наступало утро, наваливались вялость и мигрень. Винил Шут в таком положении вещей исключительно Рей, затащившую его в самое пекло боя с Рамиэлем. Винить самого себя за то, что он добровольно принял на себя основной удар, было ему не с руки.
По ангару разнесся гудок, возвещающий конец смены. Шут с облегчением выключил поломойку, загрузил швабры на тележку и поволок все свое хозяйство к подсобке. Избавившись от рабочего инвентаря, он уже на выходе мельком глянул на слегка сдвинутую половую плитку в углу, где покоилось его оружие, и отправился в раздевалку.
Одевался Шут аккуратно, что бы ничего не заподозрили вездесущие камеры. Дело было в том, что без привычной тяжести пистолета в кармане или хотя бы ножа за плечом Шут чувствовал себя… ну не то что бы голым, но неуютно. Пару дней он еще сопротивлялся этому чувству, но под конец извечная паранойя взяла верх и теперь его карманы и рукава были наполнены самыми прозаичными предметами, которые при желании превращались во вполне себе орудия упокоения ближнего своего. Во внутреннем кармане куртки лежала толстая гитарная струна, купленная в музыкальном магазине, концы которой привязаны к ручкам от детской скакалки — при правильном набрасывании петли на шею даже не душит жертву, а буквально разрезает плоть. В подкладке каждого рукава было спрятано по заостренной точильным бруском короткой велосипедной спице. Пусть их металл был довольно мягким, но на один удар в глаз или горло их бы хватило, а большего и не требовалось. Еще один карман был занят небольшим мешочком с шариковыми подшипниками. Замечательная вещь, если нужно оперативно разорвать дистанцию с недружелюбными преследователями. Так же Шут завел привычку всюду носить с собой стеклянную бутылку с колой. Пить он ее не собирался — здоровье не казенное — но зато она легким движением руки об асфальт превращалась в годное подобие ножа. Всего этого внушительного арсенала не хватило бы что бы отбиться от нескольких противников с огнестрелом, но зато появлялась возможность отбиться от случайного хулиганья без применения пси–сил — их Шут, после того как узнал про "АТ-поле в фиолетовом спектре", старался без крайней нужды не использовать.
Потирая тихо ноющую с левой стороны голову, он, наконец, выбрался на улицу. Уже без удивления засек в паре сотен метров от выхода агента. Невольно он даже пожалел мужика. Столько лет корячиться в полиции, со времен стажировки забыть слова "выходной" и "отпуск", а потом угодить под сокращение и, что бы дочь не вылетела за неуплату из престижного колледжа — продаться с потрохами в эту паршивую контору, выполнять грязную и нудную работу, с которой справится даже дрессированная овчарка. Шут тряхнул головой. Определенно творилось что–то странное. Раньше его предел чувствительности был намного ниже. Он закрыл глаза, осторожно "вглядываясь" в мерцание психических огней. Те выглядели куда ярче обычного, и их было больше, намного больше. В поле зрения теперь попадали все, кто был ближе пятисот метров, не меньше. А стоило Шут немного напрячь слух, как в мозг хлынул настоящий хор психических голосов, принадлежащих окружающим людям, пока еще тихих, но уже неостановимых. Означать это могло лишь одно — его силы стали возрастать.
И тут у него от ужаса скрутило внутренности. Только выработанной за годы выдержкой он не дал себе рухнуть на колени прямо посреди вечерней улицы. Из глубин памяти зловеще выплыл образ Арлекина, каким он его встречал в последний раз — вечно измотанного нескончаемой головной болью, измученного бессонницей, отчаянно цепляющегося за последние крохи рассудка, подтачиваемого собственной колоссальной психической мощью и нескончаемым ослепительным потоком ощущений.
"Только не это, не хочу закончить так же! Даром мне такая сила не нужна, не надо!"
Ослепительный свет людских душ лился отовсюду, вызывая тупую боль во лбу. Голоса впивались в мозг тысячами игл, не давая сосредоточиться. Среди них невозможно было вычленить что–то конкретное, они перемешивались между собой, сливались, порождая совершенно невообразимые формы и образы. Некий швейцарский психолог отдал бы правую руку за это зрелище, но Шуту было не до того.
"Да что же такое… почему это происходит… все ведь в порядке было, только что буквально…"
Он лихорадочно рылся в памяти, пытаясь вспомнить способы, которыми Арлекин сопротивлялся этому кошмару. Спиртное?
"Не годится — оно наоборот усиливает восприятие".
Какие–нибудь таблетки?
"Арля пачками глотал обезболивающие".