— Я просто пытаюсь понять сны Кэмерон.
— Почему?
По какой-то причине я не могу перестать следить за тюленем глазами. То, как животное пробирается сквозь рыхлый песок, бросая свое тело вперед, как качели или как мешок с камнями. Он был создан не для того, чтобы так двигаться, вообще не для земли, а для воды. И все же это продолжается.
— Иногда наши сны могут быть самыми откровенными вещами о нас. Кем мы являемся, когда никто не смотрит, кем, по нашему мнению, мы действительно должны быть, если мы сможем туда добраться.
Она снова бросает взгляд на фотографию, а затем смотрит на меня, смущенная или сердитая, или и то, и другое вместе.
— Вы хотите сказать, что эта Кэмерон более реальна, чем девушка, которую я видела каждый день?
— Не макияж, Эмили. Я не это имела в виду. Желание. Желание быть чем-то большим.
Когда она качает головой, я вижу, что она совсем не следит за мной. Может быть, это потому, что я едва слежу за собой. Возможно, это совершенно неправильный разговор.
Прежде чем я успеваю подвергнуть себя цензуре или передумать, я говорю:
— Эмили, я не хочу вас обидеть или шокировать, но у меня есть основания подозревать, что ваша дочь могла подвергнуться сексуальному насилию в детстве. Вы что-нибудь знаете об этом?
Она замирает так быстро, как будто я ударила ее. Но, конечно, так и есть.
— Почему вы вообще это говорите?
Все, что я могу делать, это продолжать говорить, ненавидя каждое слово.
— Поступили некоторые доказательства из медицинской клиники, которую Кэмерон посетила около месяца назад. Сейчас я не могу рассказать больше, но осмотр показал внутренние рубцы.
— Что? — Это слово разрывает воздух между нами. Песок у наших ног кажется коварным, полным ножей. Из всех вопросов, с которыми Эмили сейчас борется, о том, почему Кэмерон вообще пошла в клинику и скрыла это от нее, только один вопрос способен немного убить ее. Или очень много.
Я тоже.
— Можете ли вы вспомнить время, когда Кэмерон была молода, когда ее личность, казалось, изменилась? Когда у нее начались несчастные случаи в ванной по ночам? Или она попросила спать при включенном свете? Возможно, ей снились кошмары, или она внезапно разыгрывала себя, становясь более эмоциональной без всякой причины?
— Я не знаю. Не могу вспомнить ничего подобного. — Она качает головой, размышляя, ее волосы медового цвета хлещут по лицу.
— Лидия говорит, что раньше Кэмерон казалась какой-то более легкой. Для вас это имеет смысл?
— Я не знаю, — снова говорит Эмили. — Может быть. Было время, когда у нее начались сильные боли в животе. Я думала, это просто нервы из-за тестов или чего-то еще. Она чувствительный человек.
— Сколько ей тогда было лет?
— Восемь или девять?
— Были ли ее симптомы хуже по утрам? Или когда она пыталась сделать домашнее задание?
Я вижу, как Эмили быстро мысленно возвращается назад, ища определенные воспоминания, которые меняются по мере того, как она тянется к ним.
— Вообще-то, она всегда хорошо относилась к школе. Ее оценки оставались хорошими. Домашнее задание давалось ей легко, за исключением одного года. Это было бы в четвертом классе. Целый семестр она оставалась дома со мной.
— Целый семестр? Почему?
— У нее был мононуклеоз. На самом деле мы подумали, что это было немного забавно. Что она болеет болезнью поцелуев, когда была так молода.
— Раньше они действительно так это называли, — осторожно говорю я, потому что мы наконец-то к чему-то пришли. Требуется усилие, чтобы говорить медленно, взвешивать каждый шаг. — Но моно — это действительно подавленная иммунная система. Это может случиться со стрессом. Вы помните, что происходило дома в то время? Был ли в жизни Кэмерон какой-нибудь новый взрослый человек? Кто-то, кто проявлял к ней особый интерес?
Она моргает, глядя на меня, готовая разлететься на части.
— О чем вы на самом деле спрашиваете?