СМЕРТИ НЕТ: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Зачем ты всё это перечисляешь? – сеньор Д. читает рукопись со сложными чувствами в бровях и усах. – Ну как же, во всякой приличной работе есть список авторов, с которыми ты имел разного рода связи на протяжении. Чаще всего, конечно, копипастные, но всякое бывает, источники информации или просто точного слова наследили как могли. Чем хуже источники углеводов, белков и бессонной ночи от тяжести в животе? Никогда не знаешь, что окажется судьбоносным в твоей жизни, какая сладкая ягода или ягодка окажется её солью, – Марта не сдавала ни пяди. И бланманже с ягодами малины.

Обычный зимний ужин. Не заливать же хлопья снега за окнами молоком вечерних разговоров на тёплых кухнях. Знай, грейся, да ешь. Что ещё остаётся бодрствующим.

Чтобы не поправиться, есть нужно из тарелок холодных цветов.

У сеньора Д. тарелки были практически арктические, некоторые даже с северным сиянием. Гости активно грелись, компенсируя тёплым цветом разнообразнейших блюд и поправлялись, здоровели, выздоравливали на глазах. Сеньор Д. много понимал в этом. Сеньор Д. их успокаивал.

Марта всё ещё не могла смириться с тем, что они работают в команде. Поминутно отдувая со лба непослушную платиновую чёлку и прищуривая ланьи свои глаза в цвет бирюзового платья, она раздражении била сеньора Д. в самое уязвимое – в первый слог его имени, меняя звучание в совершенно человеческую сторону. В комнате гулко звенело, словно монеты ударялись о стены, – да, сеньор Дóлорес, конечно, сеньор Дóлорес. Сеньор Долóрес добродушно мурчал в ответ: он не разменивался по женским мелочам.

То, что она с самого начала была частью происходящего, ещё можно было принять. Но то, что именно она была волей… Даже «не хочу» и «никогда» – всё было словами одной фразы. Все реплики гостей, все поглощённые и извергнутые после угощения – как дыхание, ритмично выходило из её сознания. Марта перечитывала текст, думая: какой грустный мир.

Гости искали в сытости затерявшиеся ниточки беседы, икали, тесня пищеводы словами, в общем, проводили время в довольстве, прочее оставив на потом. Позволяли себе вспоминать, а некоторые – даже мечтать, в тайне надеясь протиснуться тенью вслед за мечтой. Несомненно, так оно и случалось с той лишь поправкой, что в мире теней все явления видятся по-другому. Они и теперь видели уютную комнату, обшитую тёмным деревом, причудливо расписанную орнаментами под потолком. Тепло потрескивал камин, ненавязчиво пахло какими-то травами, свежей выпечкой и томлёной телятиной. В комнате была пропасть места, где можно было присесть, прилечь, облокотиться, что-то посмотреть, покрутить, сложить и разложить, и большой стол посередине, на котором всё ещё в изобилии громоздились разные угощения. Почему бы и нет, для приватных бесед с отпущением это было уместнее, в пику всей этой вашей костистой готике или стеклобетонному хайтеку. Расскажи теперь ты, просили Марту, расскажи подлиннее, словно дождь заклиная в пору томного лета, смерть забывая во время сытой зимы.

Она старательно вспоминала, конечно же, безуспешно. Всякое принуждение тормозило, ладно, если не откатывало назад. Вот если тотчас же записать, рассказать, сыграть в лицах, питаясь эмоциями лиц и от них всё более входя в своё любимое состояние, такое от бесконечности всепрощающее, что всепрощённым становилось неловко, тогда бы… В ожидании гости перекидывались лениво курьёзами, совершенно забыв о хозяине. Сеньор Д. отошёл в свою тень, в двухмерность, сеньор Д. смотрел со стены безо всякого осуждения, то ли ракурс неправильный, то ли мухи засидели, смягчив черты. Однако же, успокаивал даже не он, а скорее квадратная безмятежность его обрамления. Бежишь, бежишь по ней взглядом и останавливаешься, понимая, что давно уже финишировал. Последнее слово запахло фаршированной рыбой и фетишем, Марта пошла на кухню, якобы проверить что-то, следом тут же устремился непременный дух кухни, обладавший ещё более тонким чутьём, и на слова тоже, – а, ну конечно же. Кот. Как диагноз. Для кого-то кот был спасительной соломинкой – никто и не думал язвить, трепля его толстые чёрные бока, – только так можно было пережить настроения Марты, пока разлив её не входил обратно в привычные берега. Кот был вовсе не против, напротив, он всячески способствовал привлечению к себе внимания. Не знаю, что там думают на этот счёт коты, но по мнению Марты вёл он себя ровно как молодой человек в том возрасте, когда нехождение на лекции во имя эрекции почитается за независимость суждений и авангард. Почитается даже преподавателями, всяко неудовлетворёнными жизнью, раз продолжают словно в пику ей вещать о давно уже мёртвом. И даже профессорами так сказать, но никак не родителями, запросто оставляющими за такую крутость и новизну без штанов и интернета на месяц, а то и более. Собственно, из-за этого все революции и случаются. Шутка ли. Собственно, за авангард коту и досталось, не мне это объяснять владельцам котов. Прочим же и молодых людей достаточно. Марте, казалось бы, тоже, и даже более чем, но одновременно стучалось в её висках и это беспокойное, в лицах, что явно говорило о некотором недостатке. И это при наличии кота, тра-та-та и прочих утех. Наверное, что-то в сосуде её жизни было негерметично, что-то подтекало. Не исключено, что крышка. Кот получил хороший пинок под зад.

Как всегда, некоторое отвлечение от темы помогло, топливо самообмана запустило мотор машины в потустороннее, и поехала, одевая воспоминания в слова: сеньор Д., сеньор Д. … стоп. Это давно проехали. Нет, что-то в горшочке светловолосой головы варилось иное, нарочно для гостей, с приправами по случаю. В углу кто-то сыто заворочался, устраиваясь поудобнее, пыхтя, как ёжик, – ага! Вот оно.

Собрались делать выставку. Я привезла старые гравюры и рисунки, наклеенные на бумагу. Работы надо было раздублировать – отклеить, как переводнушки – такая техника. Я занималась этим сидя исключительно в отхожем месте. Трудно сказать, было ли это самоуничижением – сейчас поди разберись с этими тонкостями психики, по последним данным хрупкой и ранимой настолько, что горошина в легчайшей перине становится причиной многочисленных отклонений. Мы-то понимаем, что сами по себе ни при чём, и мы считаемся с любыми особенностями, потому что не психика такая, а мир таков, мир существует без оглядки, фактически придавливая бедняжку своим грубым и жестоким горохом. А значит, наши действия могут принимать самые неожиданные формы – самоуничижения или пафоса, неприкаянности или бравирования. И мы сами порой не знаем, за кого играем. Чаще всего – по ситуации.

В тот момент было скорее наложение пафоса разного рода – участие в выставке и пренебрежение этим участием. Пик снобизма, вкуснейший коктейль, на любителя конечно, и сильно бьющий в голову. Но иногда можно себе позволить. Я и позволила.

В общем, Салон ожидался разношёрстный и талантливый.

Много участников, много молодёжи.

Хозяйка салона. Это особая тема. Слушайте же: хозяйка салона замещает Великую Мать, воплощает её, ничуть не уступает ей. Это тот чудесный тип женщин, психику которых не в силах сломать никакая горошина – ни время, ни обстоятельства, ни – смешно сказать – возраст. Они и сами никого не ломают, ни у кого и в мыслях нет сопротивляться – как противиться природе? Как противиться жизни, когда она поглощает тебя словно бланманже лучшего повара, да ещё и тарелку облизывает. Ну вообще. Как противиться?

Сын хозяйки салона – большой юноша с чёрным ёжиком, при взгляде на него возникло желание-антагонист: быть подальше. Что-то в его судьбе обозначало невмешательство всех прочих, впрочем, в чьей судьбе это не прописано? Но с ним определённо было что-то не так, он будто был окружён невидимыми знаками стоп, во избежание. Нет так нет, аккуратно обходим. Помещение большое, как зал в доме Союза Художников, разделённое стенами в виде лабиринтов. Я отхожу от хозяйских игрищ, на другой стороне дети – то ли участники, то ли мои друзья. А может это перформанс, изображающий скрытое внутреннее, что было бы совсем замечательно, будь это правдой. Я раскладываю свои рисунки в витрине, рядом ошивается некий мужской персонаж, призванный разжечь во мне. Разжигает, я разнузданно вбегаю на половину хозяйки, как раз в это время собирающейся сказать речь… Да, а дело происходило в такой местности – почти загород, поезда – из тех, ночных, на которые часто пытаешься купить билет, чтобы успеть к утру в задуманное, да не тут-то было – всё липкие боковухи, либо общая теснота. Но терпишь. Множество пересекающихся путей, какие-то голоса, какие-то откосы, холмы, фонари и дали. Художники и словари, всё в одну равнину. И где-то на ней этот самый дом, в котором салон. Я решаю окончательно взять инициативу, подхватываю хозяйку за талию и волоку прогуляться в поля. Я смелая, чувственная и безумная, мне это нравится, ей уже тоже, видим спинами взгляды, всё хорошо. Она мне – ах, ах, а я – не так быстро, смотри же, рядом с теми камнями дерутся. Енот же? Или барсук. И с кем – с лаской? Сперва с лаской. Потом кто разберёт. Потом засмотрелись на вздыбленную спину барсука, она отгоняла, кричала кыш, кыш, а на нас не набросятся, и если да, то кто из них, она мне взглядом таким, знаете… все окровавлены, животные в смысле, ласка стала гиеной, гиеной загнанной, мельче барсука, но почему-то норовила откусить от него. Барсуку крышка, поняли и стали звать посмотреть. Оказалось, пришли давно. Мы сидим с ней в первом ряду, остальные за нами. Двое рабочих копают яму, что-то припевая, погребальное, думаю, а может и своё любовное, всё одно. Зверей зарывают, сверху кладут стёклышко, как в детских секретах, через минуту расчищают – под стеклом сын хозяйки.

– Который с ёжиком?

Марта устала в лицах, уже раздражалась, всепрощая. Рассказ утомил её необычайно. Слепленный а ля прима в качестве подходящей притчи, он был избыточен, как долоресов стол. Во всех слушавших виделся ей тот сын той хозяйки, она с удовольствием смотрела на них через стёклышки очков, чтобы хоть как-то. Ёжик. Как будто не было множества образов, ассоциаций, чувственности, в конце концов. Как будто не за что больше зацепиться. Опять ничего не поняли. Потом удивляются, откуда вокруг столько ёжиков цветом словно огонь. Откуда она стала практически бабкой ёжиков, если посчитать сроки всех их проклятий друг другу. Откуда взялся этот ёжикин кот. Неужели не видят метафоры, чёрт возьми, неужели не видят конечности всех плодов, тщетности всех страстей, – хоть сюжета там кот наплакал. Нет, не видят, зарываются в кошачью шерсть жаркими ладошками, будто срочные новости раскидывают по всему свету. Что там в шерсти можно расшарить, кроме блох, а нет же, уткнулись, ритмом возвращая души. Заплаканный кот вторит им, бодаясь носом. Ну что тут такого? Сами спросили – сами получили. Сами начинают жить, а потом боятся заканчивать. Не умеем, говорят, покажи, говорят, научи. Вот, учит. И потом – вполне же гуманно. Никто никуда не девается, – помните же физику, да? – никто никуда не девается, все так и болтаются вечно во Вселенной – кто сказал – и болтают? Только как бы оффлайн. Вот и вся… Марта порой боялась звуков своего имени, вся эта санскритчина с её корнями, проросшими во множество языков, словно звала к себе потусторонне. Подвывая и грассируя смрт… смрт… Смрт ей слышалась во многом, она медиумно вычисляла её в самом не связанном с ней – да и что с ней связано, кроме неё самой? Всё имеет свои самостоятельные названия, а она – это чик и нету. Один кот радует, привычно, без вопросов вновь стал удобной головной подушкой и Марта уснула, более не заботясь о ёжиках и звуках падающих капель, ноющих одно и тоже, одно и то же, одно и

5. Принятие (Изысканный жираф)

Солнце светило безбожно, буквально заменяя собой все иные вероятные источники бытия: магические, метафизические и физические, по сути – электрические импульсы и клетки организма. Лиц на стене стало больше. Сеньор Д. оставался фаворитом, опережая всех по возрасту – чего? – и по скорости – и вновь непонятно. Марта и сама уж не помнила, откуда – от Борхеса, что ли, пришёл или просто случайный пассажир. Во сне не разобрать. Но вот приглянулся же – чем? – да откуда я знаю. Куд-куд-куд. Кончик хвоста дискуссии с самой собой изогнулся как-то совсем не элегантно, как-то совсем через прилавок, но как иначе. В Марте не было никого, принуждённого разводить политесы ли, обмениваться словами ли или попросту пиздеть о своём под видом общей беседы. Получалось, что она озвучивала словно бы отражения, эхо разговоров вокруг да около, примерно, как вода показывает рябь от упавшего камня. Причин создавать что-то своё Марта не видела: своё никто не услышит. В мире слов общаются с отражениями этих слов, в мире образов видят отражения образов. Сердятся на них, печалятся им, реже – радуются, совпав безыскусно. В Марте не было никого, Марта была во всём.

Весна вновь ходила шальная, едва познав знания, уже несла их бремя, и бремя это было лёгким. И мысли были легки, оформляясь не столько в слова, сколько в прочувствования. Ах, ну надо же, ох, вот это да, – только и успевала говорить Марта. На улицах было тоже много новых лиц – на самом деле конечно те же, но с них будто отмыли зимнюю тоску и привычку терпеть, свет отражался в них нестерпимо. Марта жмурилась и шла себе, исполняя свой странный ежегодный танец, похожий на плавание брассом при сильном волнении. Руки от сердца расходились раскрытыми ладонями, будто собирая всё видимое, сгребая в охапку. Последним привиделся дом.

Дом стоял на том же месте. Последний раз он был наполовину разрушен, что не лишало его очарования, но жить в нём было бы трудновато. Во всяком случае, зная себя, Марта не была уверена, что справится в одиночку с его починкой. Сейчас же, добравшись знакомым путём, свернув с шоссе влево через сосняк, обогнув холм и доехав почти до залива, Марта прибыла как раз вовремя – дом вошёл в эпоху расцвета, был удобен для проживания и обещал долгожданный покой. И она решилась. Завтра же договорится с хозяином, только бы не опоздать, – сегодня хозяин был в отъезде. Марта оставила вещи внутри, разулась и пошла к воде. Как давно не чувствовала она землю, как не хватало ей этой силы, этой ласки, этой вечности. Издалека звенели детские голоса, а в другой стороны ветер доносил звуки какого-то струнного музыкального инструмента, немного срывающиеся от невидимых чувств. Она смотрела на воду, смотрела до боли в глазах, все свои мысли пустив двумя чёрными лодками с маленькими невозмутимыми рыбаками в них, далеко-далеко, за горизонт и забыть.

Устала.

Кот улыбался вышитыми усами, а две чёрные лодки, пересекающие зелёную гладь глаз, всё плыли и плыли вверх, словно в лобных долях водилась рыба – что там ещё ловить, эти вышивальщики подушечных котов вряд ли вышьют мысли о вселенной или моём внутреннем мире, тьфу-тьфу, не приведи. Тем более, эта подозрительная улыбка… Марта чувствовала её затылком, буквально, жирные стежки подчёркивали сдобность и умильность кота, перечёркивая Марту экваториально. Но без этого, казалось, сны были бы слишком однозначными.

Марта не была котовладелицей. Марта любила сны, она была коллекционеркой снов. Вы так любите? Пока феминитивы в моде, а ну скорей-скорей распихивать этот сомнительный изюм в тесто текста, не любите – плюньте. Я не люблю, я ловлю. Мода же она одна из песчинок времени, поймал – и вроде не засыпало. Пока. А то откапывайся каплями, ложками-поварёшками. Ну и откопаемся, ну и откапывайтесь, ну и, ну и… Ну и не буду никак называть.

Марте некогда называться, она видит знаки, она видит буквы, она вновь готова отдать лучшее в себе всем-всем, потому что одной не съесть, а худшее уже раздала. Улыбка кота делит сны пополам, на до и после. Такой вот радикальный чешир.

Дождавшись, когда последнее слово сна упало шипящими каплями в подставленные ладони дня, Марта встаёт, прислушиваясь к подходящему образу: на кого ты похожа, – это надо было голосом ворчливой бабушки, – на чёрт-знает-что, – это своим, когда-то тонким от обиды, или на бог-знает-что, таким почти звенящим, с вызовом. У Марты не было формы, не было границ: слишком часто их нарушали и вот они исчезли, зато появилось радостное спокойствие. Это спокойствие было страшно притягательным, гораздо желаннее любой формы, оно, подобно алхимическому снадобью, точно сочетало в себе все необходимые компоненты, оставаясь само по себе бесплотным и, что важно, бесплатным, поэтому поток контрабандистов увеличился неимоверно, другое дело, что сделать ничего они не могли: ограничений не было. Марта стала тем, что устраивало всех, совершенно всех, тогда как жизнь устраивала считанные единицы. Они тянулись к Марте почти неосознанно, отбиваясь от жизни с вымученным: ты-де не следишь за собой, напрягаешь, требуешь совершенства, сама как правило кривая-косая-нелюбимая через год, что уж о трёх… Марта не требовала ничего. Что бы они ни предпринимали, они делали это с самими собой. Даже неловкость появлялась не вследствие Марты, а от неумения показать любовь: они любили её, иначе быть не могло. Вот и не было.

У Марты не было формы и границ. Однако, видимость Марты и всего, что с ней связано, пока оставалась и сегодня подошла очередь нового шага.

Шаг сделан.

Редкий выход в свет. Марта сказала это, одеваясь в прихожей, и сеньор Д. усмехнулся – ах, как шла ему эта усмешка, – экий специфический каламбур-с! На этот раз решили сами с визитами. Не потому, что поток стал меньше, нет. Просто нужно же поддерживать, так сказать. И видимость и прочее.

Выбирать решили вслепую, тыкая в Google Maps ногтём долоресова мизинца. Добираться до конечных пунктов решили на метро. Где оно имеется, конечно. Во-первых, быстро. Хорошо, если хотите, это самый хтонический вид передвижения. Надо же напустить туману, раз нельзя по-простому.