Впрочем, местность, занятая им ниже Саратова, была выбрана отлично. На севере лагерь прикрывался городом Саратовом, в тылу у него была Волга, для переправы через которую были приготовлены многочисленные плоты, к югу простирались ущелистые, лесистые, прорезанные горными ручейками волжские возвышенности, и только с запада открывались узкие проходы между высокими и крутыми горными хребтами, так что даже с этой единственно доступной стороны враг мог подойти только узкими колоннами, причем легко мог быть отброшен.
Царское войско, над которым принял начальство прибывший тем временем генерал Панин, следовало на расстоянии однодневного марша за отступавшими отрядами Пугачева, причем авангард под предводительством полковника Михельсона и генерала Павла Потемкина занял входы у горных троп перед пугачевским лагерем.
Сам Пугачев, обыкновенно выбиравший своим местопребыванием завоеванные или добровольно сдавшиеся ему города, чтобы там блеснуть всей своей фантастической царской роскошью, на этот раз отступил от своей привычки и устроил главную квартиру среди войск. После встреченного неповиновения, которое было невозможно до сих пор, он не решался хоть бы на один день удаляться из лагеря.
Лагерь бунтовщиков представлял живописный вид: вся равнина и прилегавшая возвышенность были покрыты соломенными клунями, шалашами из хвойных ветвей и землянками; всюду горели костры, всюду звучали удалые песни, и всюду двигались пестрые группы киргизов и казаков; среди них встречались также солдаты в армейской форме, или взятые в плен, или частью из любви к приключениям, частью ради спасения от угрожавшей им смерти вступившие на службу к самозванцу. Перед косогором с высокими елями возвышалась большая, обтянутая крепким холстом палатка Пугачева, у входа разукрашенная шелком и бархатом; над жилищем самозванца развевался большой красный флаг с изображением двуглавого орла. Казачьи караулы размещались на большом расстоянии вокруг палатки, куда никто не мог проникнуть. И действительно, ни один настоящий государь во время войны не мог бы окружить себя большей роскошью, пользоваться большим царственным покоем и тишиной, как этот искатель приключений, вышедший из неизвестных тайников темного прошлого. Посреди палатки находилось большое помещение, служившее столовой и богато украшенное серебряной и золотой утварью; радом были расположены маленькие помещения, служившие приемными и спальнями для Пугачева и его жены, торжественно провозглашенной государыней; всюду пол был покрыт тяжелыми коврами, двери в помещения были завешены драгоценными материями.
В своем кабинете, стены которого были также обиты драгоценными тканями, взятыми в добычу, на диване, покрытом дорогим мехом, лежал Пугачев; на нем был старинный русский кафтан из красного шелка, опушенный горностаем; на золотой цепочке, прикрепленный к золотому поясу, висел кинжал, осыпанный камнями, а роскошная сабля стояла у изголовья. Его отросшие волосы локонами спускались на плечи, а голубая лента со звездой Андрея Первозванного украшала грудь; борода, до которой с начала своего предприятия он не дозволял касаться ножницами, спускалась на грудь. Выражение его лица обрело смелость и гордость, но одновременно в его глазах сверкал дикий, неприятный огонь, который в известные мгновения заставлял вспоминать о великом безумии римских цезарей, бывшем столько же опасным для них самих, сколько для окружающих. У его ног сидела Ксения; на ней был русский сарафан из красного бархата, также обшитый горностаем и спускавшийся на красивые мягкие сапожки; золотой кокошник, осыпанный камнями и украшенный маленькой короной, покрывал ее пышные, заплетенные в длинные косы волосы, на груди у нее блестела звезда ордена Святой Екатерины, чудные драгоценные камни украшали цепь на шее и застежки на рукавах; на коленях у нее лежала балалайка, на которой она подыгрывала себе: красивым, звучным голосом она пела грустную, тягучую песню, причем боязливо, испытующим взором смотрела на мрачное, порой подергивавшееся мучительной судорогой лицо Пугачева. Эта картина напоминала о царе Сауле, от головы которого лира Давида отгоняла злых духов; только здесь благодетельное успокоение шло не от простого пастуха, а от прекрасной, богато разодетой женщины.
На время Пугачев молча прислушивался к нежным, мягким звукам, но вдруг он вскочил и вырвал балалайку из рук Ксении.
— Замолчи! — резко крикнул он. — Эта песня не для меня, эта песня для женщин и детей. Я могу стать слабым, как женщина, если дальше буду слушать тебя, а мне нужна вся моя сила, чтобы снова подчинить этих мятежников. Они осмеливаются противиться мне — мне, приблизившему их к своему трону. Они принудили меня к бегству, а бегство — гибель! Они все более и более будут отучаться от повиновения, и последний из них будет смеяться над потерпевшим поражение, убегающим государем. Только одна победа даст власть, а чтобы победить, я должен бороться. Румянцев?! Я разобью его так же, как разбил других; но они знают это и потому развратили моих солдат, чтобы те боялись боя; они знают, что я одержу победу, и знают, что, когда я стану победителем, их головы полетят в песок.
Ксения также поднялась; она схватила Пугачева за руку, обвила его шею своей рукой, сверкавшей украшениями, и, нежно смотря ему в лицо, сказала:
— Ты не хочешь слушать мое пение, потому что оно может сделать тебя слабым, как женщина? Посмотри на меня, Емельян!.. Я женщина, но разве я слаба? Разве я не всегда готова делить с тобой опасность и вести бой?
— Да, ты права, Ксения, — воскликнул он, прижимая ее к себе и целуя в губы, — ты действительно такая, как говоришь, клянусь Богом! Но ты ведь и не такая, как другие, и, — добавил он, лаская взглядом ее прекрасное лицо, — ты царица, на твоей голове лежит корона, твой красивый лоб ждет священное миро, которым должны помазать тебя на царство в Кремле, в Москве, в священном городе, куда меня не хотят допустить трусливые изменники.
— Я была тверда и мужественна, — возразила Ксения, — до того, как стала царицей, поэтому ты тоже должен слушать меня. Сила растет в покое, а к покою должна была настроить тебя моя песня, дабы ты стал властелином над собою и над другими, — как солнце в ясном покое стоит на небе над всеми земными бурями.
— И я должен терпеть, — воскликнул Пугачев, — чтобы те, которые были бы ничтожеством без меня, — ведь я поднял их из грязи! — шли против моей воли, забыв, что я царь; даже ты сама, — с горечью добавил он, — забыла об этом: ты только что назвала меня Емельяном. Но нет! Я Петр Федорович, царь из великого рода Романовых.
— Я полюбила тебя под тем именем, — ответила Ксения, целуя его руку, — прости меня, если оно срывается с моих губ, ведь я знаю, что ты — Петр Федорович, мой государь, и там, за палаткой, перед народом никогда не назову иначе, но когда мы одни, оно само собой вырывается, напоминая мне то чудное время, когда я только полюбила тебя. Вспомни об этом времени, послушай мою песню! Она даст покой и мир твоей душе, а ты нуждаешься в покое, чтобы властвовать над самим собой и над другими. Придет и твое время — народ снова обратится к тебе, покорный и послушный, ты одержишь последнюю, великую победу, чужестранцы и неверные исчезнут со святой Руси, а тогда и те, которые теперь сдерживают тебя, будут смиренно прислушиваться к каждому твоему слову. Государь должен быть выше гнева, так как в гневе он опускается до своих подданных и делается подобен им.
— Ты права, Ксения, ты, без сомнения, права, — сказал Пугачев мягче, чем прежде. — Но как стерпеть, когда эти коварные трусы обрекают меня на бездействие и отнимают у меня победу?
— Не осуждай их слишком строго, — возразила Ксения, — ты смел и бесстрашен, ты богатырь; быть может, они правы, что сдерживают тебя; быть может, победа будет полнее, если ты соберешь все свои силы для окончательного удара.
— А разве наши враги не собирают также своих сил? — воскликнул Пугачев. — И как достигнуть победы без боя?
— Люди вскоре признают, — сказала Ксения, — что ты один их властелин. Поэтому не отдаляй себя от них своим гневом, будь приветлив и милостив к слабым, которым Бог не дал такой силы, как тебе. Я не думаю, чтобы они не были преданы тебе. Лишь в одном я сомневаюсь — в Чумакове, который ненавидит тебя из‑за моей любви. Я готова благодарить Бога, что Он предал его врагам: когда он стоял рядом с тобой, мне всегда казалось, что возле тебя злой дух.
— Чумаков? — в раздумье произнес самозванец. — Он бы не стоял за бегство, в нем я нашел бы твердую поддержку. Точно, он когда‑то сердился на меня, что я завоевал твою любовь, но это прошло. Он мне сам говорил. Разве он мог дать тебе корону, как я?
— Теперь его нет, — произнесла Ксения, осеняя себя крестом, — враги убили — я буду молиться за упокой души его. Но я чувствую себя легко, с тех пор как не вижу его холодного взгляда и его ледяной улыбки.
В это время послышались громкие голоса.
— Что там такое? — гневно закричал Пугачев. — Забыли, что я нуждаюсь в покое?! Не думаете ли вы, что уже можно оскорблять непочтительностью государя?
Он вырвался из рук Ксении и стремительно выскочил вон из палатки.
На месте, замкнутом караулом, стояла группа казаков и человек лет пятидесяти, со связанными руками. На нем был удобный дорожный черный пропылившийся кафтан, седые волосы были завиты без пудры, бледное лицо ученого и ясные голубые глаза смотрели кругом больше с любопытством, чем с боязнью. Вокруг оцепленного пространства теснились многочисленные группы солдат, желавших посмотреть на пленника.
— Что это такое? — воскликнул Пугачев. — Что означает этот шум? Разве вы не знаете, что никто не смеет подходить сюда?
— Мы знаем это, великий царь, — ответил казацкий старшина, — но мы нашли соглядатая еретички, который явился, чтобы разведать о нашей силе, и хочет злым колдовством притупить наше оружие. Посмотри, что он принес с собой: это знаки адского колдовства и дьявольского наваждения.
Он подал Пугачеву большой портфель, который со страхом держал двумя пальцами за края.
— Посмотри сам, великий царь, твой просвещенный Богом взор откроет нечистые Знаки, и твое могучее повеление изгонит злую силу.
Пугачев открыл портфель. Он был наполнен несколькими листками бумаги с математическими рисунками и планами. Пугачев осмотрел их; он, конечно, не мог признать их за чертовские заклинания, так как раньше видел подобные планы у офицеров, готовившихся к военным действиям. Но тем сильнее пробудилось в нем подозрение, что пойманный был шпионом врагов, подосланных высмотреть его позицию и сообщить сведения для успешного нападения.
Ксения, вышедшая из палатки, стала боязливо креститься при виде бумаг, и казаки последовали ее примеру.
— Кто ты? — спросил Пугачев, мрачно глядя на пленника. — Что ты здесь делаешь и что означают эти бумаги с рисунками?