— Нет, — ответил Моссум–оглы, — он прав, и еще сегодня я последую его приказу.
— Это твоя обязанность, — сказал Молдаванчи, — и ты хорошо поступишь, исполнив ее как можно скорей; этим ты удостоишься счастья видеть лучезарный лик нашего нового повелителя. Вот приказ падишаха.
Он достал из своего кармана футляр, осыпанный драгоценными камнями, вынул из него большую грамоту, к которой на красной и зеленой ленте была прикреплена большая печать падишаха, и передал ее визирю.
Моссум–оглы поцеловал пергамент и быстро прочитал содержание. Затем он ударил в ладоши и приказал вошедшему слуге:
— Приготовить моих коней к отъезду!
— А я прошу тебя, светлейший визирь, — сказал Молдаванчи–паша, — передать мне командование над войском на время твоего отсутствия.
— Войском? — сказал Моссум–оглы. — Триста человек моих телохранителей и осажденные в Шумле — вот и все войско. Судьба решила наше поражение, и я заключил мир и союз с русской государыней, что, как я убежден, будет лучше для нас, чем долгие раздоры.
— Я встретил твоего посланца, — холодно произнес Молдаванчи. — Ты еще вовремя прибудешь в Стамбул, чтобы донести падишаху об этом печальном событии.
— Ты позволишь мне, благородный паша, перед отъездом сказать несколько слов на прощенье великому русскому полководцу Румянцеву? Мы научились уважать друг друга в бою, и он был великодушен в условиях мира.
Молдаванчи–паша посмотрел снизу вверх в лицо визиря, несколько мгновений был словно в нерешительности, но затем сказал:
— Ты властен поступать, как тебе нравится, великий визирь; я не имею никакого права давать тебе разрешения.
Моссум–оглы велел позвать своих адъютантов и представил им Молдаванчи–пашу как нового главнокомандующего, которому они должны были повиноваться. Затем он на несколько мгновений удалился в свое помещение, пока на дворе спешно велись приготовления к его отъезду.
«Быть может, это — мое падение, — сказал себе визирь, — быть может, меня ждет немилость или изгнание или, быть может, даже смерть. Теперь еще не имеют власти надо мной, и, если бы я доверился Румянцеву и попросил его дать мне убежище в России, я был бы вне всякой опасности».
Визирь взволнованно прошелся несколько раз по комнате.
— Нет, — воскликнул он, — неужели визирь Высокой Порты вдруг будет просить у врага убежища?
Он в изнеможении упал на оттоманку.
«Моя жизнь была бы в безопасности, но мое имя было бы заклеймено навсегда, — бежали его мысли. — Разве не стали бы считать эту проигранную битву и заключенный мир недостойной изменой? Ведь правдивость такого суждения была бы на их стороне. Что сказали бы христиане, с какой насмешкой, с каким состраданием они стали бы смотреть на меня, выступившего против них с сотнями тысяч воинов, которые уже почти все погибли, если бы я стал еще молить их дать мне приют. Нет, за то, что я сделал, я сам понесу ответственность, и все, что Аллах пошлет мне, я перенесу, как подобает гордому и храброму мужу».
— А Зораида? — сказал он вдруг. — Что будет с ней, если меня постигнет наихудшее?..
Снова он долго ходил взад и вперед, прижав руки к лицу, затем взял из шкатулки, стоявшей на низеньком столе, лист бумаги и по–европейски устроенный письменный прибор. Быстро забегала его рука по бумаге, а когда он кончил, на письмо из его глаз скатилась слеза.
Он запечатал письмо и только что успел спрятать его в свой кафтан, как вошли слуги доложить, что все готово к отъезду.
Грустно простился Моссум–оглы со своими офицерами, которые с глубоким волнением пожали его руку, отдал холодный и торжественный поклон Молдаванчи–паше, а затем отправился в путь, сопровождаемый беями, которых тот привез с собой в лагерь.
Румянцев принял визиря со всеми знаками уважения и с печальным удивлением выслушал весть о смерти Мустафы, восшествии на престол Абдула Ахмета и отозвании Моссума–оглы в Константинополь.
— А мир, — сказал он, — мир, который мы заключили?
Визирь, отбросивший теперь свою сдержанность и свободно говоривший с русским полководцем по–французски, сказал:
— Будьте покойны, мир будет утвержден; то, что я должен сделать, сделает за меня мой преемник, Молдаванчи–паша, которого падишах Абдул Ахмет прислал на мое место. Но и к вам, генерал, у меня есть просьба.
— Говорите! — сказал Румянцев. — Всякое желание вашей светлости будет исполнено мной.
— Вот, — сказал визирь, — я передаю вам это письмо и прошу вас тотчас же послать его с верным человеком в Петербург и позаботиться о том, чтобы оно было без замедления передано в руки самой императрицы.
Румянцев вопросительно посмотрел на него.
— Я понимаю ваше удивление, — сказал Моссум–оглы, — но поверьте моему слову, это письмо не заключает ничего политического, ничего, касающегося нашего договора. Это личная, совсем личная просьба… мое духовное завещание, — глухо добавил он.
— Положитесь на меня, — сказал Румянцев, пожимая руку визиря и с печальной озабоченностью глядя на его искаженное страданием лицо.