— Да, ваше величество, я не могу Поступить иначе; так, видно, предопределено мне. Я лучше согласна умереть вместе с ним, чем жить без него. Я решила бежать с ним, когда отец хотел принудить меня отказаться от него, и мы бежали бы в ту ночь, после празднества во дворце вашего величества... если бы меня не привезли сюда, — прибавила она нерешительно, испуганно поглядывая на Ивана Шувалова.
— Это правда? — спросила императрица. — Кто привёз тебя сюда?
— Барон Брокдорф, — ответила Анна. — Я считала его другом барона Ревентлова и доверчиво села с ним в сани, зная, что барон Ревентлов был занят по службе в этот вечер.
Елизавета Петровна потупилась в едва заметном замешательстве.
— Барон Брокдорф действовал по моему поручению, ваше величество, — сказала княгиня Гагарина. — Я просила его об этой услуге, и он... не мог отказать мне, — прибавила она игривым тоном.
— Понимаю! — улыбаясь, сказала императрица. — А я-то заподозрила его! — прошептала она и бросила нежный, любящий взгляд на Ивана Ивановича Шувалова, который угрюмо потупился и, казалось, не принимал никакого участия в том, что происходило вокруг него. — Теперь я хочу положить конец всей этой путанице, — прибавила она. — Что, Евреинов здесь?
Александр Шувалов поспешно вышел и почти тотчас же ввёл в приёмную Евреинова.
— Отец! — воскликнула Анна. — Я здесь! Прости меня!
Лицо Евреинова озарилось счастьем, но лишь на миг, он мрачно отвернулся от неё, бросился перед императрицей на колени и поцеловал край её одежды.
— Твоя дочь провинилась перед тобою, Михаил Петрович, — сказала Елизавета Петровна, милостиво кивнув ему. — Мне всё рассказали; она переступила заповедь повиновения родителям.
— Она виновна, очень виновна, ваше величество! — сказал Евреинов. — Много горя причинила она мне своим поступком!.. Чтобы оградить от мирских соблазнов, я хотел отдать её в монастырь, и, если бы она последовала моей воле, над нею было бы благословение небес, между тем как теперь...
Он переводил мрачный взор с Шувалова на Ревентлова, тщетно стараясь уяснить себе эту сцену.
— Да, у тебя есть основания гневаться, — сказала императрица, — твоя дочь неправа пред тобою так же, как и барон Ревентлов, камергер моего племянника. Если бы я знала о твоих намерениях отправить Анну в монастырь, я помогла бы тебе в этом. Но что же теперь делать? — продолжала она. — Я застала фон Ревентлова в комнате твоей дочери, и теперь она уже не может быть под покровом Царицы Небесной. Остаётся один только путь, чтобы спасти её имя и честь. Не захочешь же ты, чтобы я употребила меры строгости против твоей родной дочери?
Яркий румянец вспыхнул на лице Анны, и она вызывающе посмотрела на императрицу.
Княгиня Гагарина, стоявшая позади Елизаветы Петровны, прижала палец к губам. Анна потупилась, но яркая краска, заливавшая её лицо, не сходила.
Мрачно и скорбно посмотрел Евреинов на свою дочь и грустно покачал головой.
А государыня между тем продолжала:
— Итак, я, императрица, прошу у тебя руки твоей дочери для камергера моего племянника.
— Великая государыня! — произнёс Евреинов с угрюмой решимостью. — Человек, причинивший мне столько горя, похитивший сердце моей дочери, — чужестранец.
— Я сватаю его, — сказала императрица с величием.
Евреинов скрестил руки на груди и низко склонил голову, но затем возразил:
— Он не только чужестранец, он еретик. Ваше величество, я уверен, что вы не пожелаете принудить меня, вашего верноподданного и преданного слугу православной Церкви, вручить судьбу моего ребёнка не правоверному, не находящемуся под покровом святой православной Церкви. Пусть лучше моя дочь будет опозорена здесь, на земле, нежели погубит свою душу в вечной жизни.
Елизавета Петровна молчала, потупившись под упорным взглядом Евреинова, а затем, после некоторого размышления, сказала:
— Мой племянник, великий князь, отрёкся от своей еретической веры и принят в лоно православной Церкви; я уверена, что его подданный готов сделать то же и охотно примет веру, которую исповедует его возлюбленная.
Ревентлов испуганно взглянул на императрицу; в его душе происходила отчаянная борьба. Анна замерла, глядя на него с трепетом, вопросительно.
Долго, глубоким взглядом, словно читая в её душе, смотрел Ревентлов в лучистые глаза Анны; лицо её светилось неземным сиянием чистоты, и, решившись, он произнёс наконец:
— Да, Тот, Кто принёс в мир любовь, не может желать, чтобы любящие разлучились из-за внешнего различия в обрядах. Я хочу исповедовать одну веру с тобою, моя возлюбленная, и в одной молитве с тобою воссылать Богу благодарность наших сердец.
Императрица вздохнула с облегчением и сказала:
— Ну, Михаил Петрович, тебе нечего более возражать. Если барон Ревентлов присоединяется к единой святой православной Церкви и готов вступить в брак с твоей дочерью по её уставу, то ты не можешь отказать императрице, просящей у тебя её руки.
Евреинов, покачав головой, нерешительно сказал: