Княгиня слегка склонилась к Брокдорфу, её полная белая рука легла на тёмно-красный бархат подушки. Брокдорф сидел так близко от неё, что мог слышать биение её сердца. Кровь горячей волной нетерпеливо стучала в виски... Он наклонился к красивой руке княгини — и прижался устами. Княгиня невольно вздрогнула, словно от гадливости, но руки не отдёрнула и, ещё больше пригнувшись к барону, с задорной кокетливостью сказала:
— Да какой же это рассказ, барон! Это язык страсти. Он тоже может быть полон значения... Но мне хотелось бы знать, как вы оправдали мою рекомендацию Ивану Ивановичу Шувалову. Должна же я знать, — прибавила она шёпотом, стыдливо потупив взор, — заслужили ли вы ту награду, которой так страстно молили у меня!
— Да тут и рассказывать-то почти нечего: всё дело вышло очень несложно, — ответил Брокдорф. — Я увёз крошку, что было очень нетрудно, так как она сочла меня за друга и доверенного её возлюбленного. Я увёз её в такое место, где не найдут ни отец, ни возлюбленный, и Ивану Ивановичу предоставляется полная возможность на свободе вытравить из её сердца этого фатишку Ревентлова!
— И где она теперь? — быстро спросила княгиня.
Брокдорф запнулся и замялся с ответом.
Молния гнева сверкнула в глазах княгини, когда она заметила его колебание.
— Вы должны понять, барон, что я хочу вполне удостовериться, так ли всё надёжно, как вы говорите, — сказала она строгим голосом. — Эта история может привести к очень дурным последствиям. Можно ручаться, что императрица очень строго отнесётся к похищению этой особы. Я беспокоюсь ради моего друга Ивана Ивановича...
Брокдорф испытывал жесточайшие муки.
— Ведь это — не моя тайна, княгиня, — ответил он с боязливой неуверенностью. — Спросите Ивана Ивановича! Пусть он сам скажет вам...
— А! — воскликнула княгиня, выпрямляясь и уничтожая барона взглядом. — Так вы не доверяете мне? Так вот как вы благодарите меня за то, что я открыла вам дорогу!
Ступайте прочь, ступайте!.. У нас с вами нет ничего общего... Я ошиблась, когда считала вас своим другом!
Не вставая с дивана, она отвернулась от него и закрыла лицо руками. Но хотя благодаря такому движению её лицо и было скрыто от Брокдорфа, его жадным взорам теперь были представлены её затылок и плечи, на которые ниспадали маленькие напудренные локончики.
Голштинец тяжело дышал. Но словно притягиваемый могущественной силой, он склонился и прижался губами к полным перламутрово-белым плечам красавицы.
Гагарина резко отскочила и посмотрела на него гневным взглядом.
— Как вы смеете, милостивый государь! Вы забываете, что я княгиня Гагарина!
— О, княгиня! — воскликнул Брокдорф, хватая её руки. — Повелевайте мною!.. Я готов отдать жизнь за один ваш ласковый взгляд!
Опьянённый страстью, плохо сознавая, что он делает, барон привлёк к себе красавицу и покрыл бесчисленными поцелуями. Она не сопротивлялась, на короткий момент отдаваясь его ласкам... Затем, быстрым движением вырвавшись из объятий, она сказала ему с нежной улыбкой:
— Вы просто дурачок!.. Разве я хочу вашей жизни? Неужели вы думаете, что я могла бы предать вас? Мне нужна только уверенность в отмщении оскорбившему меня нахалу... Ну, ну, скорей! Куда вы увезли Анну Евреинову?
Взгляд Брокдорфа сжигал её.
— Она в доме сестёр Рейфенштейн, на Фонтанной, — поспешно выговорил он наконец.
— Ах вот как! — задумчиво протянула княгиня. — Это приятельницы графа Петра, значит, всё остаётся в семействе! — улыбаясь, прибавила она.
Брокдорф ничего не ответил ей; он снова схватил в объятия красавицу, покрывая её всю горячими поцелуями; она опять на мгновение терпеливо отдалась его страстным ласкам, но затем, быстрым движением высвободившись из его рук, откинулась на противоположный конец дивана и сказала:
— Что же, я готова поверить вам, барон, хотя ваше недоверие не заслужило такого быстрого доверия. Но вот что мне пришло в голову... Это каприз, если хотите... Я хочу во что бы то ни стало повидать эту чаровницу. Я почти не помню, какова она, так как плохо разглядела её во время представления. Вот я и хочу под чужим именем пробраться в тот дом, чтобы посмотреть на неё и в то же время убедиться, достаточно ли надёжно её убежище.
— Это немыслимо, — оробел барон, — это совершенно невозможно!
— Невозможно? — насмешливо переспросила княгиня, хотя в тоне её голоса звучала какая-то скрытая нежность. — Невозможно? И это слово произносит человек, желающий стать моим другом и требующий за свою дружбу награды, которая даётся только за выдающиеся рыцарские подвиги? Хорошо же, барон, хорошо! Я поучусь у вас, как произносить это слово «невозможно», которого до сих пор не было в моём обиходном словаре...
— Господи Боже мой! — испуганно и взволнованно воскликнул Брокдорф. — Да вы подумайте только: если я проведу вас туда, начнут спрашивать... допытываться...
— Вам совсем ни к чему лично вводить меня туда, я хочу пойти туда одна. Вы поверенный секретов Ивана Ивановича, вот вы мне и дайте тот пароль, который откроет для меня двери дома. Я принесу ей что-либо — цветок или кольцо, словом, что-нибудь! Вы уж не бойтесь, я очень находчива! Но мне страстно хочется побывать у неё, я хочу видеть её во что бы то ни стало. Ну, а раз я чего-нибудь хочу, то я не привыкла отступать! Тот, кто хочет служить даме, должен уметь исполнять её капризы: зарубите себе это на носу! Слово «невозможно» очень опасно, когда его говорят даме, потому что она-то уж найдёт впоследствии возможность повторить его в такой момент, когда оно неприятнее всего!
— Хорошо, я дам вам записочку к Кларе Рейфенштейн, в которой напишу, будто вы придёте к Евреиновой по поручению Шувалова.
— Ну, так напишите же, барон, эту записку да позаботьтесь, чтобы ваше писание действительно открыло мне дверь этого дома, потому что, если этого не случится, то можете быть уверенным, что и для вас тоже моя дверь окажется неизменно закрытой.
— Если Шувалов узнает об этом... — глухим голосом сказал голштинец.