Уильямс вышел, а Бекетов всё ещё стоял в полной растерянности, уставившись взглядом на раскрытую табакерку.
«Ещё недавно, — задумчиво перебирал он монеты, — блеск золота казался мне улыбкой судьбы, а теперь вот его сияние саднит мне душу. Смею ли я, русский подданный и верный слуга императрицы, касаться этого золота? Не будет ли это изменой моим обязанностям и чести? Мне казалось, что, следуя советам англичанина, я действительно послужу моей государыне; ну, а теперь, разве не подумают эти же самые англичане, что они попросту купили мою дружбу?»
Он почти с отвращением кинул табакерку на стол и захлопнул крышку.
Вошёл камердинер и почтительно напомнил, что уже миновал тот час, когда полковник должен был явиться к её величеству.
Бекетов поспешно накинул мундир и прицепил к поясу шпагу.
Не успел он бросить последний взгляд в зеркало, как потайная дверь, сообщавшаяся с покоями императрицы, открылась, и на пороге появилась совершенно одетая Елизавета.
Бекетов испуганно подскочил к ней, опустился на колено и пламенно прижался к протянутой руке.
— Всемилостивейшая повелительница! Вы сами пришли сюда? — воскликнул он, как провинившийся школьник. — А я только что собирался явиться к вам, ваше величество!
— Раз мой адъютант так неаккуратен в исполнении своих служебных обязанностей, — ответила императрица, — мне приходится идти самой, чтобы выяснить те причины, по которым он не исполняет своей службы.
Слова государыни были строги, однако сопровождались таким мягким, нежным взглядом, такой милостивой улыбкой, что Бекетов ещё пламеннее поцеловал руку Елизаветы и воскликнул покраснев:
— Ваше величество! Ваш полный милостивой снисходительности выговор повергает меня в глубокий стыд, но я всё-таки надеюсь получить прощение моей повелительницы, так как меня заставила задержаться не нерадивость: у меня был посланник английского короля, и в разговоре с ним время протекло так быстро, что...
— Сэр Чарлз Генбэри Уильямс? — с удивлением подняла брови императрица. — В самом деле, — прибавила она улыбаясь, — он очень умён и понимает, как можно использовать все пути, чтобы заслужить моё благоволение. Он понимает, — погладила она Бекетова по голове почти с материнской нежностью, — что внимание, оказываемое моим друзьям, радует моё сердце. Но что это с тобой? — сказала она, посмотрев на продолжавшего стоять перед ней в коленопреклонённой позе молодого человека. — Ты кажешься сегодня красивее, чем всегда, Никита Афанасьевич; твои волосы причёсаны по-другому, и это тебе гораздо более к лицу. Твои глаза блестят гораздо ярче под тенью ниспадающих локонов!
— Так меня причесал сэр Уильямс, — смущённо ответил Бекетов. — Я не решался согласиться на такую перемену — ведь эта причёска идёт вразрез с предписаниями службы...
— Так, значит, — смеясь, воскликнула императрица, — сэр Чарльз умеет делать решительно всё, даже владеть гребёнкой! Вот это так дипломат!.. Английскому королю можно только позавидовать. Во всяком случае, в качестве парикмахера он выказал отменный вкус. Ты говоришь, что такая причёска противоречит уставу службы? Ну, что же, я изменю эти правила, и в будущем все офицеры русской армии должны будут причёсываться так же, как ты! Впрочем, нет, — с нежностью прибавила она, упиваясь лицом Бекетова, — нет, тогда у тебя не будет преимуществ пред другими; пусть эта причёска останется для тебя одного: я предпишу, чтобы мой адъютант причёсывался так. Ну, теперь, — развеселившись, заключила она, — надеюсь, твоя служебная совесть будет покойна, мой милый?
Она схватила юношу за руки, притянула к себе и поцеловала в лоб.
— Сэр Чарлз Генбэри Уильямс, — сказал Бекетов, смущённо и с отвращением взяв с письменного стола табакерку, — принёс мне подарок от английского короля, — и он показал табакерку императрице.
Она мельком глянула на портрет и воскликнула:
— Английскому королю в самом деле хорошо служат; я не забуду этой внимательности с его стороны!
— Но эта табакерка, — сказал Бекетов, причём его лицо даже побагровело от смущения, — дана мне не пустой. Она наполнена кое-чем, что делает подарок уже не простой внимательностью... И я положительно затрудняюсь, может ли подданный вашего величества принять деньги от иностранного государя.
Он открыл табакерку и показал императрице насыпанные туда золотые монеты.
Елизавета Петровна поглядела на него с изумлением, а затем в её чертах мелькнула нежная растроганность; она взяла его голову обеими руками и, любовно заглянув в глаза, сказала глубоко взволнованным голосом:
— Ты добрый, честный мальчик, Никита Афанасьевич! Но будь спокоен, — продолжала она затем, — ты можешь с чистой совестью принять этот подарок — у моего щедрого английского братца больше золота, чем у меня, да и ты не продашь меня. — Затем, взяв кончиками пальцев несколько золотых из табакерки и снова бросив их туда, она продолжала: — Я, твоя государыня, дотронулась до этих золотых монет, — теперь это будет уже моим подарком. А затем, — как бы про себя добавила она с иронической улыбкой, — я подвергну его величество короля великобританского маленькому испытанию и посмотрю, будет ли он так же щедр к русской императрице, как был по отношению к её адъютанту. Теперь ты свободен на целый час, дитя моё, — сказала она, нежно погладив Бекетова по щеке, — меня опять собираются мучить этой несчастной, отвратительной, скучной политикой. Но теперь я надеюсь, что мне удастся на некоторое время свалить её с моих плеч. После совета я жду тебя у себя в будуаре.
Бекетов грустно потупился, а затем опять печально посмотрел на императрицу.
— Что с тобой, дитя моё? — участливо спросила Елизавета. — Что значит твоя грустная рожица? У тебя есть какое-нибудь желание, которое я могу исполнить? Неужели ты начнёшь показывать мне кислые мины! — почти гневно крикнула она. — И это как раз теперь, когда я собираюсь отдохнуть с тобою от этой безрадостной, скучной политики?
— Как же мне не быть печальным, — вздыхая, ответил Бекетов, бросая на императрицу полный скорбного упрёка взор, — когда я вижу, что моя возлюбленная государыня смотрит на меня только как на мальчика, когда она видит во мне только безразличную игрушку, с которой отдыхает от серьёзных трудов? А ведь мне очень хотелось бы быть истинным другом и слугой моей императрицы, хотелось бы разделять с нею все её заботы и всеми своими силами стараться помогать ей справляться с огорчениями и неприятностями!
— Ты хочешь этого? — сказала императрица, бросив на Бекетова взгляд, полный удивления и сочувствия. — Да будь счастлив, что моя рука отстраняет от твоего детски чистого чела все заботы!
— Нет, — воскликнул Бекетов, — нет! Я люблю мою государыню не как ребёнок, ищущий счастья в безмятежных забавах. Сердце заставляет меня вложить все свои силы в серьёзную работу на пользу вам, моей всемилостивейшей государыне и повелительнице, чтобы оправдать и показать себя достойным того благоволения и симпатии, которыми вы так незаслуженно почтили меня! Я считаю позором для себя стоять в стороне, занимаясь пустыми ребячливыми забавами, тогда как истинные друзья императрицы помогают ей нести тяжёлые обязанности по управлению государством. Если вы, ваше величество, не считаете меня достойным стоять около вас в тех случаях, когда дело идёт о славе и благоденствии России, о, тогда отошлите меня прочь отсюда! — воскликнул он, скорбно протягивая к ней руки. — Отошлите меня в какой-нибудь полк — в тот, который должен будет в первую голову броситься на неприятеля, чтобы я хоть там имел возможность пролить свою кровь за вас, мою обожаемую монархиню, и вернуть ценою жизни потерянное мною самоуважение!
Его щёки пылали, взгляд сверкал огнём: слова Уильямса упали на благодарную почву. В Бекетове проснулось честолюбие. Искренние, взволнованные жесты должны были убедить императрицу, что слова эти прозвучали из сердца, и он был так хорош в позе классического героя, что Елизавете Петровне показалось, будто под детски мягкими чертами его лица она угадывает пробуждающийся дух мужчины.
— Ты хочешь ступить на кремнистый путь политики, дитя моё? — сказала она. — Но, уверяю, ты не найдёшь там никаких прелестей.
— Я там найду величайшую прелесть, если мне удастся хоть немножко облегчить ваши тяготы государственных забот.