Дело в том, что Евреинов, как к своему покровителю, уже обращался к Александру Ивановичу с просьбой узнать, где находится его дочь Анна. Сперва Евреинов заподозрил в похищении Ревентлова и сообщил о подозрении начальнику Тайной канцелярии. Но когда молодой голштинский дворянин после своего освобождения из крепости снова появился в гостинице, его непритворное отчаяние доказало Евреинову, что он совершенно невиновен в её исчезновении. После этого Михаил Петрович снова явился к Александру Ивановичу и довольно определённо сказал ему, что подозревает во всём Ивана Ивановича Шувалова, который в последнее время выказывал большую склонность к его дочери. В порыве горя он поведал, что намерен в один из ближайших выездов императрицы встать на колени на её пути и молить о спасении дочери. Кроме того, исчезновение красавицы девушки среди горожан Петербурга наделало много шума, который мог в какой-либо нежелательной форме достичь ушей императрицы и погубить всех Шуваловых.
Склонность императрицы к Бекетову и проявление открытой вражды придворных интриганов делали положение Ивана Шувалова ещё более опасным, и хотя Александр Иванович в беседе с Евреи новым сделал предположение, что его дочь вследствие «раздвоения» чувства, по всей вероятности, удалилась в монастырь, тем не менее он ясно заметил, что огорчённый отец не придал веры его словам и с отчаяния мог решиться принести всё-таки личную жалобу императрице.
На основании всего этого, после обсуждения положения дел, оба Шуваловы отправились к своему двоюродному брату и советовали ему не подвергать себя опасности, бросить этот каприз и возвратить свободу девчонке, взамен этого Александр Иванович обещал лаской и угрозами подействовать на Евреинова и заставить его не предпринимать дальнейших шагов. Иван Шувалов холодно и спокойно выслушал их рассуждения, а затем тоном, не допускающим возражений, заявил, что не собирается отказываться от любви к Анне.
— Я, — сказал он, — ради власти и могущества, как вашего, так и своего, пожертвовал своим счастьем... Быть может, потому, что среди придворных дам ни одна не могла дать мне его... Но теперь я встретил столь детски чистое и столь богато одарённое существо, что лишь оно одно может наполнить очарованием мою жизнь, и ради него я в состоянии отказаться и от блеска, и от могущества; и если мне суждено ещё долгое время влачить унизительные цепи и жить среди лжи и лицемерия, то я, по крайней мере, должен иметь такой тихий уголок, где мог бы лелеять любовь и быть хоть на час непритворным человеком.
— Но, — сказал граф Пётр, — ты можешь легко найти это и у другой женщины, которая обладает таким же очарованием, но не является столь опасной, как эта дочь Евреинова; ведь отчаяние отца и её возлюбленного, Ревентлова, ежеминутно угрожает раскрыть тайну.
— Александр в качестве начальника государственного сыска сумеет сохранить эту тайну, — промолвил Иван Иванович.
— Ты не должен забывать, — возразил Александр Иванович, — что внезапно вспыхнувшая страсть императрицы к этому кадету Бекетову уже и так представляет немалую опасность для нас, и было бы безрассудно её увеличивать. Кроме того, пойми, моя власть — только отражение твоей власти и твоего могущества, дарованного императрицей, но, как только возымеет против нас подозрение, она охладеет к нам, и всё наше могущество завтра же перейдёт в руки наших врагов.
— Твоя обязанность в том и состоит, — опять спокойно проговорил Иван Шувалов, — чтобы государыня не возымела этого подозрения, и, я думаю, ты можешь сделать это с присущей тебе ловкостью. Что же касается Бекетова, то для меня каприз императрицы — лишь счастливый случай, я никогда не препятствовал ей в этом. И теперь новая страсть так же быстро угаснет, как быстро она вспыхнула, она только отвлекает её внимание от меня и даёт мне возможность жить в собственное удовольствие.
— Но если эта страсть не так скоро угаснет, как ты предполагаешь? — сказал граф Пётр. — Я внимательно следил за этим молодым человеком, и, по моему мнению, он обладает всеми качествами, чтобы надолго привязать к себе императрицу, а его детская свежесть одновременно пробуждает в ней пыл чувственной женщины и материнскую нежность.
— Но если бы даже и случилось так, — задумавшись, ответил Иван Шувалов, — то это, может быть, составило бы, наконец, и моё счастье. Я освободился бы от цепей лжи и лицемерия, невыносимо угнетающих меня. А императрица сохраняет доверие и дружбу к тем, кто был ей близок...
— Разумовский, — возразил Александр Шувалов, — связан с императрицей особыми узами, которые она из гордости скрывает пред людьми, но не посмеет нарушить из религиозного чувства. Кроме того, Разумовский повсюду сумел обрести себе друзей.
— Все ваши слова не имеют для меня никакого значения, — воскликнул Иван Шувалов, — я не могу отказаться от своей любви, которая является для меня единственным утешением и благом!
— Он совсем обезумел, — промолвил граф Пётр, — а с безумным ни к чему терять слова убеждения: его можно излечить только путём принуждения. Впоследствии он будет благодарить, что удержали от падения в пропасть. Мне кажется, и тебя, Иван Иванович, для твоего собственного блага, придётся лечить силою.
— Как же ты начнёшь лечить меня? — спросил Иван Шувалов с надменной улыбкой.
— А так, что мы заставим тебя, — столь же гордо возразил ему брат, — возвратить свободу околдовавшей тебя девчонке.
— Мне будет интересно узнать, каким способом заставишь ты меня сделать это?
— Очень просто, — ответил граф Пётр Иванович, — Александр сообщит Евреинову, где находится его дочь, и прикажет сёстрам Рейфенштейн выдать девушку отцу, когда он придёт требовать её. Посмеешь ли ты противиться этому приказу, рискуя таким образом стать героем городских сплетен, которые непременно дойдут до императрицы?
— Нет, Пётр, нет, — с дрожью в голосе ответил обер-камергер, — нет, вы не сделаете этого, так как раньше, чем вы примените своё средство, я отправлюсь к императрице, откроюсь ей в своей любви и буду умолять её сослать меня вместе с Анной, которой я отдам свою руку и имя, в отдалённейшую губернию! И тогда я не буду больше стоять у вас на дороге, и вы можете свободно, без моей помехи, бороться за своё влияние при дворе.
Оба поднялись и стояли друг перед другом с ненавистью в глазах. В ту же минуту между ними появился Александр Иванович и горячо заговорил:
— Остановитесь! Неужели вы хотите доставить врагам радость видеть нас враждующими между собой? Успокойся, Иван Иванович, я постараюсь найти средство сохранить тайну! А ты, — обратился он к своему брату, — обожди: пламя страсти разгорается сильнее, когда его стараются загасить, и вместе с тем быстро угасает само собой, если дать ему время прогореть.
— Делайте, как находите лучше, — сказал граф Пётр Иванович, — по моему мнению, подобное безумие может иметь только дурные последствия, но я не хочу ни во что вмешиваться.
— Прошу вас, — воскликнул Александр Иванович, — перестаньте ссориться! Если Иван хочет удержать у себя эту девушку, то его желание должно быть удовлетворено, и наше дело состоит лишь в том, чтобы предотвратить возможную огласку.
— Я же могу вам сказать, что моё могущество покоится не на капризе государыни. Не случайно она передала в мои руки все нити управления государством, потому что никто не может управлять Россией столь полезно и славно, как делаю это я! Теперь как раз наступил час заседания государственного совета, и через некоторое время вы узнаете, наравне с остальным миром, какой крепкой рукой держит Иван Шувалов бразды правления.
Он сбросил халат и позвонил. На зов моментально явился его камердинер, неся с собою расшитый золотом кафтан, шпагу и голубую ленту. Иван Иванович с чисто княжеским достоинством кивнул своим двоюродным братьям и вышел в дверь, ведшую в покои императрицы, в то время как камердинер с портфелем последовал за ним.
— Пусть его уходит, — проворчал Александр Шувалов, — всё равно с ним теперь ничего не поделаешь, пройдёт ещё несколько дней, и нам, может быть, удастся всё уладить.
— Поступай, как хочешь, — мрачно ответил граф Пётр Иванович, — я сяду на коня и отправлюсь на плац. Пока императрице нужны пушки, чтобы заставить слушать себя в Европе, до тех пор ей необходим и Пётр Шувалов.
Гордо закинув голову, он пошёл по направлению к выходу, а брат, тихо рассуждая про себя, последовал за ним.
Глава девятая
В то время как братья Шуваловы спорили и пытались устранить «каприз» обер-камергера, Бекетов совершал туалет.
Молодой человек возвратился поздно с ужина у императрицы и сегодня еле-еле отогнал сон от усталых очей. Как не хотел он покидать постель, всё-таки ему пришлось встать, так как наступало время исполнения возложенных на него придворных обязанностей.