— Ваше величество, вы думаете о нём, о несчастном императоре Иоанне!
— Императоре Иоанне? — строго переспросила Елизавета. — Разве он был императором? Разве он имел право на престол, который принадлежит мне одной?
— Простите, ваше величество, — возразил архиепископ, на мгновение опустив взор пред гневно засверкавшими очами императрицы, — ваше право неоспоримо признано русским народом и святою Церковью; я назвал молодого принца тем титулом, который он носил в течение одного года.
— Он носил этот титул, — сказала Елизавета Петровна, — в том предположении, что его рождение дало ему право на это и потому, что воля великого царя, моего отца, противоречившая этому, не была известна тогда; но он мог бы снова получить этот титул, если бы я пожелала того и употребила своё право установления порядка престолонаследия в его пользу, с целью связать естественное право наследия рода Романовых с благом русского народа и государства, как то имелось в виду и при избрании герцога Голштинского. А если я спрошу вас, архипастыря в моём государстве, будет ли такое решение угодно Церкви и даст ли она своё благословение на это, что вы ответите мне?
Преосвященный погладил свою седую бороду и задумался на мгновение. Затем он спросил:
— Знаете ли вы, ваше величество, в каком духе и направлении развивался молодой Иоанн, которому теперь около пятнадцати лет? Какие надежды можно возлагать на него по отношению к судьбам русского народа на тот случай, если Господь просветит и наставит вашу душу передать бразды правления государством в его руки?
— Иоанн разлучён со своими родителями, — сказала императрица, в смущении потупив взор, — он находится в Холмогорах, в убежище, которое, согласно моему приказу, должно соответствовать его благородному происхождению; боюсь, — прибавила она несколько нерешительно, — что его ум мало развит, так как было бы излишне и даже вредно пробуждать в нём честолюбивые мысли. Однако он с юных лет воспитан в духе православной Церкви, родился на русской почве и дышал только русским воздухом; я не сомневаюсь, что он проникнут истинной верой и никакие веяния еретической веры не коснулись его души.
— Это самое главное, — сказал архиепископ. — Что касается познания мирских дел, то пробелы всегда могут быть заполнены, были бы только твёрдая, непоколебимая вера и сердечная привязанность к святой Церкви. Относительно последнего вам, ваше величество, необходимо иметь полную уверенность, дабы решение, которое вы предполагаете принять, не могло принести ещё больший вред.
— Но как достичь этой уверенности? — воскликнула государыня. — Все знают, что Иоанн в Холмогорах. Если бы я отправилась туда или велела привезти его сюда, было бы невозможно сохранить это в тайне; все взоры были бы обращены на него, стали бы доискиваться, подозревать; в России есть много людей, заинтересованных в престолонаследии великого князя Петра Фёдоровича, не потому, чтобы его любили, но потому, что питают надежду использовать его несамостоятельность и слабость для своих честолюбивых целей. Если бы явилось преждевременное подозрение, то вся моя царская власть не была бы в силах предотвратить гибель этого несчастного ребёнка, попавшего из золочёной колыбели прямо в заточение. Иоанн должен быть в полной безопасности до тех пор, пока я не уничтожу указа о престолонаследии, и может появиться лишь тогда, когда великий князь, ныне известный всему миру как мой наследник, будет отправлен в своё Голштинское герцогство со своею хитрой, злокозненной супругой.
Архиепископ снова глубоко задумался и склонил голову.
— Ваше величество, вы правы, — произнёс он наконец, — во всех отношениях было бы опасно преждевременно возбудить интерес к молодому Иоанну Антоновичу; как надежды, так и опасения, относящиеся к его особе, могли бы только повредить.
— Если бы было возможно незаметно увезти его, — сказала Елизавета Петровна, — быть может, под видом бегства, но так, чтобы он исчез от всех взоров, и водворить его в известном только мне и вам месте, где вы могли бы проверить твёрдость его веры и умственное развитие. Но это надо сделать так, — продолжала она боязливым тоном, — чтобы никто-никто не знал, что я причастна к этому делу, чтобы никто не подозревал, куда увезли его. Можно было бы даже снарядить погоню за беглецом или пустить слух о его смерти, чтобы отвлечь подозрение великого князя и его супруги, которые не замедлят найти средства посягнуть на его жизнь и, быть может, также и на мою, — прибавила она содрогнувшись.
После этого государыня снова посмотрела, выжидая, на архипастыря. Тот всё ещё был погружен в раздумье, но наконец взглянул на императрицу ясным, спокойным взглядом и сказал:
— Если вы, ваше величество, пришли к твёрдому решению подвергнуть Иоанна Антоновича испытанию и сообразно результатам этого испытания ещё раз приступить к обсуждению вопроса о престолонаследии, то прошу вас передать это дело в мои руки; я ручаюсь, что в скором времени Иоанн Антонович исчезнет из своей тюрьмы, причём вы, ваше величество, не будете поставлены в связь с этим бегством и никому не будет известно его местопребывание.
— Куда хотите вы отправить его? — спросила императрица.
— В Александро-Невскую лавру, — ответил архиепископ. — Там он будет заключён в одиночную келью, и никто не заподозрит, что это тот, который ошибочно ещё в колыбели был провозглашён царём и теперь, по вашей милости, быть может, снова будет призван вступить на престол своего деда, Петра Алексеевича.
— Иоанн является очень опасным лицом для спокойствия государства, — сказала императрица. — Ведь, имея его в руках и желая использовать его для честолюбивых целей, возможно бросить искру раздора, а та может разгореться в ужасное пламя, которое придётся гасить потоками крови.
— Ваше величество, — сказал архиепископ спокойно, не отводя глаз от грозного взора Елизаветы Петровны, — я и моя лавра в ваших руках; исчезновение Иоанна Антоновича из Холмогор не останется скрытым от вас; я — ваш заложник и своей головой ручаюсь вам, что юноша не станет грозою для страны и без вашего повеления не появится из мрака.
— Хорошо, — сказала императрица, — я даю вам полномочия действовать. Чего желали вы от меня?
— Ничего, — ответил архиепископ, — только пропускную грамоту для двух монахов, которых я изберу для того, чтобы они посещали Иоанна Антоновича в его заточении и наставляли его в правилах православной веры. Одновременно вы, ваше величество, отдадите приказ коменданту острога, чтобы он по возможности не препятствовал сношениям монахов с заключённым, остальное же я беру на себя и уверен, что не пройдёт и двух месяцев, как вы, ваше величество, будете иметь возможность лично убедиться, пригоден ли Иоанн Антонович для осуществления вашего плана.
Подумав ещё мгновение, императрица поднялась и сказала:
— С полным доверием отдаю это дело в ваши руки; вы сейчас же получите пропуск.
Она подошла к письменному столу, украшенному слоновой костью и перламутром, вынула из украшенного золотом черепахового портфеля лист бумаги и крупным, твёрдым почерком начертала внизу своё имя; затем передала этот лист архипастырю и сказала тоном, в котором звучала ещё лёгкая тень недоверия:
— Этим я вручаю вам благополучие страны и русского народа.
Затем императрица громко позвонила в золотой колокольчик, стоявший у неё на туалетном столике. Её камеристка появилась на пороге спальни, одновременно камергеры и пажи появились из передней.
— Благодарю вас, ваше высокопреосвященство, — сказала императрица громким голосом, низко склоняясь пред архиепископом, — за то, что вы просветили своею мудростью мой мятущийся дух и небесным утешением подкрепили и ободрили моё удручённое заботами сердце.
— Молитва и утешение святой Церкви, — ответил архиепископ так же громко и торжественно, — принадлежат во все дни царице-матери русского народа, и во всех заботах вы, ваше величество, всегда найдёте неизменное утешение святой Церкви.
Он сделал крестное знамение над головою императрицы и медленным, торжественным шагом направился через покои, сопровождаемый камергерами и пажами до самого выхода во двор; там он сел в блестящие царские сани и отправился обратно в Александро-Невскую лавру.
Глава тридцать вторая
Тем временем Евреинов подъезжал к лавре. Множеством внутренних дворов и сводчатых коридоров лавра походила скорее на крепость или на резиденцию какого-нибудь правителя, чем на скромное обиталище монашествующей братии. Казалось, что жизнь вымерла за толстыми стенами, запертыми воротами и небольшими оконцами калиток с железными решётками. Посторонний зритель никак не мог рассмотреть, что делается внутри, но обитатели монастыря, очевидно, обладали более острым зрением, так как, едва Евреинов прикоснулся к звонку, висевшему у ворот, последние со скрипом распахнулись и показался монах-привратник, любезно приветствовавший гостя. Богатый и щедрый Евреинов всегда был желанным гостем монастыря.