Такая резкая перемена в дочери, равно как и её причина, не могли укрыться от зоркого взгляда отца, и это открытие внушило ему сильнейшее недоверие к Ревентлову. Правда, он приветствовал молодого человека при его посещениях с почтительной учтивостью, подобавшей придворному кавалеру и камергеру наследника престола. Когда же молодые люди сидели вместе, совершенно поглощённые своей беседой, словно оторванные от всего окружающего, Евреинов мрачно и грозно посматривал на них издали и в его глазах можно было прочесть почти сожаление о том, что чужеземец, приковавший к себе его дочь как будто внезапным колдовством, носит знаки камергерского звания, которое делает его неприкосновенным и исключает возможность отказать ему от дома. Отец не говорил ни слова с дочерью об этом деле, причинявшем ему горькие заботы; помимо строгих и сердитых напоминаний о том, чтобы она не забывала своих обязанностей, лежавших на ней как на хозяйке дома, он обращался с нею по-прежнему сердечно и ласково. Опытный, умный старик знал, что в подобных случаях всякое резкое вмешательство только усугубляет зло.
Между тем ещё иная забота закралась в сердце Евреинова и тревожила его не меньше так мало скрываемой любви его дочери к молодому голштинскому дворянину. Иван Иванович Шувалов стал частенько заглядывать в его заведение с того дня, когда побывал там со своим двоюродным братом Александром Ивановичем, и заказывал себе на кухне русской половины гостиницы то одно, то другое блюдо, благодаря чему его пребывание здесь затягивалось каждый раз на час и долее. В этих случаях Шувалов всегда необычайно любезно и ласково беседовал с Евреиновым и хвалил его за соблюдение русских обычаев. С Анной он разговаривал о самых обыденных и безразличных предметах даже и тогда, когда Евреинову приходилось отлучаться на кухню, чтобы взглянуть на стряпню, а его дочь, чтобы занять важного гостя, оставалась одна у стола, накрытого для него. Граф и наедине с нею сохранял свою спокойную гордость, только в обращении его проглядывала поразительная вежливость, точно дочь трактирщика, дед которой был ещё крепостным предков Шувалова, была одной из знатнейших и высокородных дам. Однако, несмотря на эту сдержанность Шувалова, настоящая причина его частых посещений не укрылась от проницательного Евреинова. Он ловил взоры, которые властный вельможа, словно повинуясь неодолимой магической силе, устремлял на красавицу Анну; они достаточно ясно и понятно выражали всё то, что сановный гость старался скрыть под своей холодной важностью.
Девушка, со своей стороны, не замечала этих взоров. Евреинов избегал посвящать свою дочь в сделанное им открытие, но тем не менее оно наполняло его мучительной тревогой. Относительно Ревентлова он мог только опасаться, что будет поставлен в необходимость огорчить Анну, принудив суровыми мерами к повиновению своей воле, потому что, если бы даже молодой голштинец, так же мало скрывавший свои чувства, как и она, серьёзно задумал жениться, то брак его дочери с басурманом без всяких средств, заехавшим в Россию, представлялся Евреинову страшной бедою, с которой он был готов всеми силами бороться. Гораздо хуже явная любовь Шувалова. Опасность, грозившая девушке с этой стороны, была бы, пожалуй, не устранима. Вдобавок Евреинову, как и всем, была известна страстная привязанность императрицы к своему любимцу, который уже давно упрочил своё положение и победоносно сокрушал всякое соперничество. Для Евреинова не было тайной и то, с какой неумолимой строгостью поступала императрица, когда в ней поднималась ревность. Какому же наказанию обрекла бы она соперницу, похитившую у неё сердце возлюбленного и подвергшую её терзаниям настоящей ревности? С содроганием думал несчастный отец о той судьбе, которая угрожала его дочери и являлась почти неизбежной, потому что при тысячах подстерегающих аргусовых глаз, находящихся в распоряжении государыни, зоркость которых была ещё изощрена ненавистью и завистью к высокомерному обер-камергеру, было немыслимо, чтобы его увлечение могло долгое время оставаться тайной для государыни.
Наконец, в тревожном томлении сердца он решил прибегнуть за советом к отцу Филарету, практический, глубокий ум которого был ему хорошо известен, причём он твёрдо верил, что совершенно особое божественное откровение осеняет благочестивого, праведного монаха и что молитвы того имеют силу отвращать всякую беду. Едва только успело созреть в нём это намерение, как он приступил к его исполнению.
На следующее же утро он уложил самые лакомые блюда со своей кухни и бутылки самого старого, превосходнейшего вина из своего погреба в большую корзину, приказал поставить её себе в сани и покатил в Невскую лавру.
Глава тридцать первая
Не успел Евреинов отъехать от дома, как встретил блестящие, украшенные позолотой императорские сани, запряжённые шестью лошадьми в богатой сбруе; впереди ехали императорские егеря, а конюхи и пажи замыкали поезд. Он несколько свернул в сторону и низко поклонился, узнав сквозь зеркальные стёкла кареты высокопреосвященного архиепископа Феофана, ехавшего с такою пышностью к её императорскому величеству государыне, пригласившей его к себе. Архиепископ заметил стоявшие на краю дороги сани и осенил крестным знамением почтительно приветствовавшего его Евреинова.
«Это благословение преподобного принесёт мне счастье», — подумал Евреинов и, полный радости и надежды, продолжал с этой мыслью свой путь к Александро-Невской лавре.
Архиепископ вскоре остановился у главного подъезда Зимнего дворца; там его почтительно встретила толпа камергеров и проводила по анфиладе блестящих залов до собственных покоев императрицы.
На пороге уборной появилась Елизавета Петровна в простом, совершенно закрытом чёрном шёлковом платье; её волосы были гладко причёсаны и только слегка напудрены; на ней не было никаких украшений и единственным знаком светской суетности в этом почти монашеском образе был живой румянец, о котором она и сегодня не забыла и который при дневном свете придавал её уже поблекшему лицу сходство с маской.
Архиепископ, высокий, стройный, только слегка согбенный старостью, в простой монашеской рясе, поднял руку и сделал крестное знамение над склонившеюся почти до полу императрицею, произнося в то же время звучным и вместе с тем мягким и ласкающим голосом:
— Бог Отец, Сын и Святой Дух и все святые апостолы и мученики да ниспошлют своё благословение на главу ныне царствующей императрицы Елизаветы Петровны, матери русского народа и послушной и смиренной дщери святой православной Церкви.
Императрица склонилась ещё ниже перед архиепископом, трижды повторившим над нею крестное знамение, затем, выпрямившись, гордым, повелительным кивком головы отпустила придворных, сопровождавших преосвященного; они тотчас же бесшумно удалились из комнаты.
После этого государыня почтительно, но в то же время с царственным достоинством взяла руку священнослужителя и подвела его к стоявшему среди комнаты широкому дивану, на который опустилась только после того, как сел он. Двери в пройденные архиепископом комнаты оставались широко открытыми, так же, как и дверь в спальню императрицы.
— Я принимаю вас здесь, ваше высокопреосвященство, — начала Елизавета Петровна, убедившись быстрым взглядом в том, что обе соседние комнаты были пусты, — потому что чувствую непреодолимую потребность излить все заботы моего измученного сердца перед вами, служителем Церкви, и услышать из ваших уст утешение и наставление, которое Бог посылает в скорбях всем верным Его детям и в котором особенно нуждаюсь я, императрица, для того, чтобы исполнять свой тяжёлый и важный долг.
— Ваше величество, вы знаете, — ответил архиепископ, — что мой труд, мои силы и вся мудрость, которую дают мне мой возраст и долгий жизненный опыт, посвящены служению вам и благу русского народа, судьба которого находится в ваших руках. Ваше величество, вы знаете также и верите, как истинная дщерь Церкви, что Господь постоянно поддерживает мои силы и подкрепляет мой ум, когда дело идёт о том, чтобы поддержать вас в вашем трудном деле управления и направить ваши решения ко благу.
— Я знаю это и верю в это, и именно в этом убеждении и уверенности решаюсь сообщить вам об одной заботе, которая уже давно волнует и удручает меня. Вы лучше всех поймёте, имеет ли она основание, и если имеет, то лучше всех укажете мне путь, как направить всё ко благу моего государства и народа. Вы знаете, что я по закону моего в Бозе почившего отца, великого императора Петра Алексеевича, имею право передать право наследования моего престола по собственному выбору тому, кого я признаю наиболее достойным и способным занять это высокое положение.
Взор преосвященного на мгновение остановился на императрице так пристально, точно он желал проникнуть в самые тайники её души, но его лицо оставалось спокойно и неподвижно.
— Я знаю это, — сказал он, — закон вашего отца известен всем в России.
— Вы знаете также, — продолжала императрица, — что я выбрала своим наследником герцога Петра Ульриха Голштинского, принятого под именем Петра Фёдоровича в лоно святой православной Церкви и объявленного великим князем российским. — Императрица со вздохом закрыла глаза и продолжала: — Мною руководило в этом выборе то соображение, что, хотя закон и даёт мне полную свободу решения в вопросе о моём наследнике, тем не менее мне следует постараться, если только это возможно, возвести на русский трон человека, в жилах которого течёт кровь моего отца, силою своего духа поставившего Россию в ряды первейших государств Европы.
Архиепископ наклонил голову, ничего не возражая.
— Эти мои соображения были одобрены высокопреосвященным, занимавшим раньше вас эту высокую и священную должность. Он подтвердил мой выбор и думал, как и я, что он направлен ко благу России.
— Он предполагал, — заметил архиепископ, — что герцог Пётр Ульрих, находившийся тогда ещё в очень юном и доступном для воспитания возрасте, проникнется ясным сознанием святости своего долга, который он примет на себя в качестве великого князя и наследника престола России по отношению к государству и народу своего деда и к православной Церкви, молитвы которой и дали великому императору Петру Алексеевичу власть так могущественно править. Одна только Церковь может дать и его наследникам возможность получить и утвердить свою власть.
— Это предположение было и у меня, и оное казалось таким вероятным, что ни одна посторонняя мысль не могла возникнуть в моём ограниченном человеческом разуме. С тем более тяжёлою скорбью я чувствовала зародившееся во мне подозрение, что это предположение было ошибочно. Я долго отстраняла от себя это подозрение, старалась подавить его, но оно возрождалось всё с новой силой; я не могла скрыть от себя то, что видела ежедневно, и теперь подозрение превратилось почти в полную уверенность и неопровержимое убеждение.
Преосвященный ничего не возразил, но поднял к небу печальный взгляд, и глубокий вздох, вырвавшийся из его груди, выразил его сожаление о том, что он принуждён согласиться с императрицей.
А Елизавета Петровна между тем продолжала:
— Вы не можете себе представить то горе, которое терзает моё сердце с тех пор, как я окончательно и несомненно убедилась в том, чего боялась и что отвергала как ошибку и заблуждение. Я убедилась в том, что мой племянник не стал действительным членом и участником благодати единой спасающей православной Церкви, в которую был принят с торжественной церемонией. Душою он чужд нашей Церкви; священные обряды исполняет лишь постольку, поскольку то требуется его положением, причём ясно показывает, что относится к ним как к внешней формальности, которой принуждён подчиняться очень неохотно.
Архиепископ снова вздохнул, как бы молча соглашаясь со словами императрицы.
— Следовательно, мне приходится опасаться, что благодать не коснулась великого князя и что вера в единую святую православную Церковь, несмотря на столь продолжительное время, не нашла доступа в его душу, по той ли причине, что лютеранская вера, в которой он воспитан, крепко укоренилась в нём, или же потому, что он вообще глумится над всем святым и презирает всякую религию. Дьявол искушает его к подражанию тому преступному и безбожному королю, которого он во всём берёт себе за образец и ради чьего одобрительного слова он готов был бы пожертвовать благом своего народа и достоинством Российского государства.
Гневом и ненавистью сверкнули глаза императрицы при последних словах, что случалось всегда, когда она говорила о ненавистном ей прусском короле или когда о нём говорилось в её присутствии.