— Следовательно, вы, ваше высочество, приказываете мне удалиться? — спросил Салтыков, и в его голосе и на лице отразилось такое отчаяние, что Екатерина Алексеевна опять смущённо потупилась. Но сердце её радостно забилось. Наконец она подняла свои длинные ресницы и озарила Салтыкова нежным, сострадательным взглядом.
Салтыков понял его и прочёл немой ответ на свой вопрос. Он смело шагнул в комнату и, взяв низкий табурет, сел почти у ног Екатерины.
— Ваше императорское высочество, вы, значит, позволяете мне остаться? — спросил он робко и в то же время с улыбкой.
— Если его высочество думает, что мне одной скучно, — ответила Екатерина Алексеевна, стараясь скрыть под равнодушной улыбкой смущение, — то оставайтесь, раз вы уж здесь. Постараемся как-нибудь вместе убить время, что при нашем дворе не так легко.
— Я думаю, как раз наоборот, — возразил Салтыков, с трудом преодолевая страсть. — Для несчастных время — чудовище, двигающееся черепашьим шагом, а для счастливых — легкокрылое божество, быстро пролетающее мимо; так и хотелось бы схватить его за край его эфирной одежды и крикнуть: «Остановись!» Я на вершине счастья, и, увы, время летит на крыльях.
— Я очень желаю, — заметила Екатерина дрогнувшим голосом, — чтобы вам удалось страшное чудовище-время, являющееся ко мне каждое утро, превратить в легкокрылое божество.
— Нет ничего проще: надо только, чтобы это стало пожеланием и моей милостивой повелительницы.
Глаза Екатерины Алексеевны наполнились нежностью. Но она с усилием провела рукой по лбу, как бы отгоняя тень мечты, оторвавшей её от действительности.
— Попробуем окрылить время, — проговорила она, переводя дыхание, — обратимся для этого к духовному присутствию третьего лица; прочтите мне что-нибудь вслух! Вот вам трагедия Митридата, — прибавила она, доставая со стола первую попавшуюся ей книгу.
Салтыков со вздохом взял книгу и посмотрел на открывшуюся страницу.
— По-видимому, вы, ваше высочество, мало верите в мои способности развлечь вас и сократить своим разговором скучное для вас время, — грустно проговорил молодой человек, — нечего делать, буду говорить словами и мыслями третьего лица. Книга открыта на сцене объяснения Ксифареса с Монимой, которую он давно тайно любит. Наконец ему удаётся застать её одну, без свидетелей, и он торопится излить перед ней всю страсть своего сердца.
Салтыков начал читать стихи, в которых Ксифарес сначала робко, несмело, а затем всё с возрастающей страстью высказывает возлюбленной свою любовь. Голос Салтыкова звучал искренним, неподдельным чувством. Самый искусный, опытный актёр не мог бы более правдиво передать эту сцену.
Екатерина, казалось, тоже всецело прониклась красотой стихов. Она слушала объяснение в любви Ксифареса то краснея, то бледнея, точно она сама была той Монимой, к которой были обращены страстные мольбы сидевшего пред нею молодого человека.
От Салтыкова не укрылось волнение великой княгини, которое она временами не в состоянии была побороть; он отбросил книгу и смело взглянул ей в глаза:
— Не нужно мне слов третьего лица, я не могу больше говорить за Ксифареса и обращаться к Мониме; это какие-то тени без плоти и крови! Я хочу сказать о своей любви, а не чужой. Я люблю, боготворю... Источник блаженства, к которому я стремлюсь, носит имя не Монимы. Это не тень, не фантазия поэта, а живое существо. Всё то, чем я живу, с чем я не расстаюсь ни во сне, ни наяву, что прекраснее всего того, что могли выразить в стихах поэты всех времён, заключается в одном слове. В нём мои страдание и надежда, в нём для меня вся вселенная! Это слово — «Екатерина»!
Салтыков схватил руку великой княгини, которая подняла её, как бы защищаясь, и прижал стройные белые пальчики к своим губам.
Екатерина с трудом сдерживала себя.
— Что с вами, Сергей Семёнович? Образумьтесь! Что за порыв овладел вами? — наконец проговорила она, не решаясь поднять взор и резко вырывая от него руку. — Вспомните, что вы говорите с женой своего повелителя.
— Возможно, что это и безумие с моей стороны, — согласился Салтыков, — но ведь любовь — всегда безумие, и в этом безумии заключается высшее счастье. А вы, ваше высочество, разве вы в состоянии любить того, с кем связала вас судьба? Разве достоин вас этот ничтожный человек, с детским непониманием взирающий на жизнь и не имеющий представления, какая женщина идёт по жизни рядом с ним, какими чарами обладает она!
— Если вы забываете свою обязанность по отношению к своему повелителю, — возразила великая княгиня, всё ещё дрожа и всё ниже потупляя голову, — то вспомните о своей жене, Матрёне Павловне. Она вас так любит, и вы перед всем двором выказываете ей самую нежную привязанность!
— Любит ли она меня или нет, что мне до этого? — воскликнул Салтыков. — Разве при дворе осведомляются о чувствах? По приказанию императрицы соединяются судьбы. Но приказ императрицы не властен над сердцем, а моё сердце принадлежит вам, Екатерина.
Великая княгиня взглянула на Салтыкова; она хотела придать своим глазам строгое выражение, но, помимо её воли, сквозь шелковистые ресницы светилась шальная радость.
— Но что может дать вам моя любовь, что может из этого выйти? — спросила она чуть слышно.
Глаза Салтыкова торжествовали.
— Что может выйти из любви? — воскликнул он. — Да разве пылающее сердце заглядывает в будущее? Любовь ищет ответной любви, и если находит её, то это счастье, она живёт настоящей минутой, не заботясь о будущем. Я не боюсь ни мрачных стен тюрьмы, ни холодных степей Сибири. Я не уйду отсюда, пока не услышу из ваших уст того слова, которое я читаю в ваших чудных глазах, которое уже звучит в вашем сердце. Я жду от вас прощения, жду сострадания к себе, жду, что моё чувство найдёт отклик в вашей душе, будет услышано вами.
Он бросился на колени и, схватив её руку, покрыл горячими поцелуями.
— Вы с ума сошли! — вскрикнула Екатерина Алексеевна, сильно побледнев, и испуганно вскочила с места. — Вы погубите меня и себя. Сюда войдут! Уходите! Ради Бога, уходите! — умоляющим голосом повторила она, скрываясь в дверях спальни.
Салтыков смотрел ей вслед с гордо поднятой головой.
«Она любит меня, она моя! — пронеслось у него в голове. — Если женщина слушает признание в любви, она уже наполовину покорена. Мне принадлежит сердце самой прекрасной женщины, и эта женщина станет со временем императрицей!»
В соседней комнате раздались голоса. Салтыков сел на табурет, взял книгу в руки и, несмотря на то что его сердце сильно билось, погрузился в чтение трагедии Митридата.