— Я убеждён, — с важностью ответил Чоглоков, — что её величество государыня императрица разрешит принять на службу вашего императорского высочества обоих столь отличных кавалеров. Мало того: я даже смею надеяться, что государыня прикажет назначить им соответственное содержание. По крайней мере, я обращусь по этому поводу к государыне с моими всеподданнейшими просьбами и представлениями, а вы, ваше императорское высочество, наверно, убедитесь при этом случае, насколько я стараюсь исполнять ваши желания и насколько несправедливы вы ко мне, когда слушаете наветы людей, готовых набросить тень на мою неизменную и усердную готовность служить вам.
Великий князь бросил на своего обер-гофмейстера один из тех боязливых и недоверчивых взоров, которые кидает обыкновенно ребёнок на строгого наставника, когда тот обращается к нему с приветливой речью в присутствии посторонних лиц. Но он поверил, и вслед за тем просияло его лицо, и он, хлопая с наивной радостью в ладоши, воскликнул:
— Спасибо... спасибо, Чоглоков!.. Вот настанут славные времена! У меня будут на службе голштинцы. Брокдорф найдёт средство увеличить мои доходы, а Ревентлов придаст моей армии истинную прусскую выправку. Мы станем постоянно говорить между собою по-немецки. Моя жена также обрадуется этому: она тоже любит... Пойдёмте сейчас к ней. Я хочу представить великой княгине моих новых камергеров.
— Пора обедать, ваше императорское высочество, — сказал на это Чоглоков, посмотрев на свои карманные часы, — сейчас подадут на стол, и я полагаю, — прибавил он, обратившись с поклоном к Брокдорфу и Ревентлову, — что эти господа также должны быть гостями вашего высочества.
— Конечно, конечно, — воскликнул великий князь, — это само собою разумеется. Ведь с сегодняшнего дня вы становитесь моими приближёнными. Пойдёмте скорее к великой княгине.
В ту минуту, когда он собирался выйти из кабинета, в комнату поспешно вошёл Лев Нарышкин с закрытой корзиной в руках и воскликнул:
— Посмотрите, всемилостивейший государь, какой сюрприз приготовил я великой княгине! Даже господин Чоглоков, — улыбаясь, продолжал он, — который так старается развеселить нас, должен сознаться, что при вашем дворе бывает иногда скучновато. Вот я и привёз с собою нового собеседника, который, независимо от того, что бы ни происходило вокруг, станет радовать нас новыми шутками и против которого, наверно, сам обер-гофмейстер не будет ничего иметь.
Он открыл немного крышку корзины, откуда высунулась голова маленького, прелестного, белоснежного пуделька с умными чёрными глазами и блестящей мордочкой. Вместо ошейника у него была голубая лента, завязанная большим изящным бантом.
— Ах, какая миловидная собачка! — сказал Пётр Фёдорович. — Моя жена будет очень рада. Только закрой корзину, закрой поскорее: мой Тамерлан, того и гляди, растерзает щеночка в клочья. Ведь ему только раз гамкнуть пастью — и готово! — прибавил великий князь, удерживая громадного дога, который, рыча, поднялся и жадно обнюхивал ношу Нарышкина.
— Ну, брось, однако, на минуту свои дурачества, Лев Александрович, — заключил великий князь, — вот два новых камергера, господин фон Брокдорф и барон фон Ревентлов, — сказал он, после чего присутствующие обменялись поклонами. — Надеюсь, что ты и Салтыков, согласно своей обязанности, познакомите их с двором и Петербургом.
— Конечно, конечно, ваше императорское высочество, — воскликнул Нарышкин. — С радостью приветствую вас, господа! У нас один общий враг при дворе нашего всемилостивейшего государя великого князя, это — скука, и чем солидарнее будем мы между собою, тем успешнее пойдёт наша борьба с этим врагом, которого мы тогда одолеем и изгоним окончательно... Не правда ли, господин Чоглоков? — прибавил шутник, лукаво подмигивая обер-гофмейстеру.
— Идите, господа, — сказал Пётр Фёдорович, — ступайте вперёд, этого, кстати, требует этикет. А я подержу своего безрассудного Тамерлана, который намерен полакомиться сюрпризом Нарышкина.
Придворные отправились в гостиную великой княгини, где собирались все к обеду. Чоглоков с важной осанкой пошёл впереди, за ним следовал Лев Нарышкин, держа высоко над головой, как трофей, закрытую корзину, а позади — два голштинских дворянина, совершенно ошеломлённые таким началом своей службы при дворе наследника одной из первейших держав Европы.
А великий князь тем временем тащил дога за ошейник в свою спальню и, втолкнув его туда, запер за ним дверь.
«Ну, — тихонько бормотал он про себя, плетясь следом, — один пудель и два новых камергера, — кажется, достаточно разнообразия для одного дня! Если моя жена и после этого останется недовольной, то, значит, ей ничем не угодишь».
Глава двадцать четвёртая
Гостиная Екатерины Алексеевны была необыкновенно проста в сравнении с полуазиатской, полуевропейской роскошью обстановки Зимнего дворца. Казалось, что старая мебель, обитая выцветшим светло-голубым шёлком, была нарочно собрана в апартаментах великой княгини, чтобы резче подчеркнуть эту разницу между ней и царствующей императрицей, а также и любимцами последней, помещения которых были гораздо богаче обставлены. Тем не менее, несмотря на отсутствие роскоши, гостиная эта была уютна и во всём чувствовались вкус и рука изящной женщины. В большую угловую печь был вделан маленький железный камин, в котором теперь ярко горели дрова. Но ни камин, ни жарко натопленная изразцовая печь не могли защитить Екатерину Алексеевну от сквозняков, врывавшихся в щели окон и дверей. На стенах с полинявшими обоями висели два портрета в натуральную величину в золочёных рамах — родители великой княгини, принц ангальт-цербстский и его супруга. Напротив письменный стол, покрытый зелёным сукном, на котором лежали книги и различные письменные принадлежности; перед столом помещалось мягкое кресло с высокой спинкой. Шёлковая ширмочка с вышитыми пёстрыми птицами и цветами защищала письменный стол и кресло от ветра, дувшего в окно. Такая же ширмочка стояла и у рабочего столика, на котором были разложены разные виды дамских рукоделий. Вдоль стен помещались небольшими группами кресла, между ними маленькие столики и этажерки, покрытые безделушками и изящными вазочками со свежими цветами. Запах последних смешивался с тем своеобразным ароматом, которым всегда пропитаны комната и платье молодой, красивой женщины.
Великая княгиня сидела у стола, откинувшись на спинку кресла; она держала на коленях раскрытую книгу, а взоры её чудных синих глаз, затенённых длинными ресницами, рассеянно блуждали по комнате, не останавливаясь ни на одном предмете.
«Какая богатая, поразительная жизнь! — думала Екатерина Алексеевна, отложив книгу на стол. — До сих пор я знала о короле Генрихе Четвёртом лишь только то, что он был убит Равальяком и желал видеть в доме каждого французского крестьянина в воскресные дни курицу на столе. Случайно мне попала в руки его биография, и я всё больше и больше поражаюсь уму, ловкости, мудрости и рыцарскому характеру этого короля. Эти качества резко бросаются в глаза из описания его жизни... Да, не легко добраться до трона, а ещё труднее удержать его за собой... Нужны осторожность, скрытность и ум. Где же мне взять всё то, что мне не дало моё воспитание? Где найти мне ту силу, которая даёт возможность управлять страной? Да, мне придётся царствовать, и я хочу, чтобы это царствование было светло и мудро. Я, несомненно, буду правительницей России, недаром постоянно мелькает предо мной мой собственный образ с царской короной на голове! Почему меня не покидает предчувствие, что я буду властительницей этой огромной империи, простирающейся от берегов Ледовитого океана до азиатских степей? И как могло появиться это чувство у принцессы такого крохотного княжества, где даже сам глава его находится на службе у иностранных правителей? На что могу рассчитывать я, когда здесь, при дворе, имею меньше влияния, чем камеристка императрицы, пользующаяся её расположением? Я почти узница; только на несколько мгновений мой супруг вспоминает о моём существовании, и, если он когда-нибудь вступит на престол, а против чего уже и теперь многие восстают, мне придётся сыграть роль несчастной Евдокии».
Великая княгиня взглянула в окно на дерущихся воробьёв, прервавших её размышления, а затем мысленно прибавила:
«Да, я буду царствовать! Это предначертано. Я чувствую перст Божий. Я буду на русском престоле, но не в качестве жены слабоумного императора, а правительницей России! Может быть, с моей стороны безрассудно лелеять эту мечту, может быть, это игра воображения, но, раз я верю в великую будущность, которая ожидает меня, я должна подготовиться к ней! Императрица Елизавета не любит меня; она не любит никаких напоминаний о будущем; она накрепко закрывает от великого князя и меня возможность познакомиться с делами правления. Весьма вероятно, что она замышляет даже назначить кого-либо другого наследником престола, а великого князя отправить обратно в Голштинию. Куда я ни обращу свой взор, я вижу везде врагов! Я нахожусь почти в таком же положении, как Генрих Наваррский при дворе последнего Валуа. Все были против него, все стремились унизить его, и тем не менее он достиг престола, хотя у подножия его ожидали яд, меч, проклятие Церкви и восстание армии. Каким же образом он добился цели?
В его руках были лишь два орудия: хитрость и храбрость. Он никому не позволял заглянуть в глубину своего сердца, где царили гнев, месть, ненависть и тщеславие. Добравшись до трона, Генрих сумел удержать его, пользуясь нужными людьми, умея выбирать их и заставляя работать себе на благо. Прозорливый король знакомил сотрудников только с частью своей программы, зная о конечной цели лишь сам. Если внутренний голос не обманывает меня, если мне действительно предстоит надеть корону, я должна обратиться к тем же средствам, то есть мне необходимы храбрость, лукавая скрытность, умение распознавать людей и умно пользоваться ими. Мужества у меня достаточно, чувство страха мне совершенно незнакомо, притворяться, хитрить мне приходится давно, пока ни один ещё человек не проник в мою душу! Но как трудно найти нужных людей! Как тяжело подчинить сердечное влечение, жажду любви холодному рассудку!»
Екатерина прижала руку к сердцу, как бы желая остановить его биение.
«В этом и будет состоять испытание моей силы, — продолжала она свои размышления. — Я сумею подчинить требованиям рассудка самые нежные чувства, хотя это испытание будет очень тяжело для меня, слишком тяжело!» — прибавила она с глубоким вздохом.
Дверь соседней комнаты тихонько открылась. Екатерина Алексеевна подняла голову и увидела на пороге высокую, стройную фигуру Салтыкова. Он закрыл за собой дверь, сделал несколько медленных, нерешительных шагов и остановился, устремив на великую княгиню взгляд, в котором сквозил тревожный вопрос. Это выражение глаз придавало ещё более привлекательности красивому лицу Салтыкова. Екатерина, увидев вошедшего, быстро выпрямилась в кресле, точно испугавшись чего-то. Будто сердечное влечение, о котором только что она думала, уже захватило её. Она потупила взор, но щёки её рдели ярким румянцем, а руки, лежавшие на коленях, нервно вздрагивали.
Салтыков был не менее смущён. Он несколько минут не мог ничего сказать; лицо его тоже вспыхнуло; только он не потупил взор, а с обожанием смотрел на Екатерину.
— Великий князь приказал мне, — начал наконец он прерывающимся голосом, — составить компанию вам, ваше высочество, до его прихода. Великий князь занят разговором о голштинских делах с господином фон Пехлином.
— Странное приказание! — заметила Екатерина Алексеевна, с большим усилием подавляя своё волнение, причём сурово взглянула на Салтыкова.
— Я не понимаю вас, ваше высочество, — испуганно возразил Салтыков, — я нашёл это приказание вполне естественным и был счастлив его исполнить.
— Не знаю, почему великий князь вообразил, что мне скучно с любимыми книгами и разного рода рукоделиями? — всё тем же строгим тоном выговорила Екатерина Алексеевна. — А если он это думает, то почему ему кажется, что общество его камергера мне более интересно, чем моих придворных дам?