— Ни одного слова, — ответил торговец, всё более поражаясь этим разговором, не касавшимся интересовавшего его предмета.
В следующее мгновение граф Сен-Жермен приложил руку к левой стороне груди, так что большой палец образовал прямой угол с остальными, а затем обратился к торговцу, который, казалось, при виде этого знака поразился ещё более и, как бы давая понять, что знак понят им, слегка наклонил голову.
— Тогда отправьте его куда-нибудь, мне надо поговорить с вами! — произнёс Сен-Жермен.
Андре поставил перед графом один из ящиков, как будто во время их разговора дело шло о покупке, затем что-то сказал по-русски приказчику, и молодой человек сейчас же, надев шляпу, вышел из магазина.
— Я крайне изумлён, милостивый государь, — сказал хозяин, когда они остались одни, — тем, что в офицере вашего полка вижу члена ордена вольных каменщиков.
— Я — не то, чем я кажусь, — быстро заговорил Сен-Жермен, — мои жизнь и свобода зависят от того, чтобы я как можно скорее снял эту форму и до бегства из этой страны нашёл какое-нибудь скрытое и верное убежище. Я требую его у вас в доме. Вы ничем не рискуете; никто не преследует меня, а если я сейчас найду верный приют, то исчезну как птица, скрывающаяся в лесу.
Торговец испуганно смотрел на него, точно опасаясь поставленного ему требования.
Между тем Сен-Жермен особым образом поднял руку и на груди и на лбу сотворил знамение креста, а вместе с тем, как бы отвечая на испуганное выражение его лица строго произнёс:
— Я говорю, что здесь нет никакой опасности, но если бы даже таковая и была, то вам должно быть известно, что законы ордена безусловно обязывают вас оказывать помощь каждому брату. Если бы вы забыли эту свою обязанность, то немедленно прекратилась бы и та таинственная, но могучая и верная, во всякое время необходимая защита, которую вам оказывает орден здесь на чужбине.
Едва хозяин увидел знамение креста, сделанное графом, как покорно скрестил руки на груди и почтительно склонился до самого прилавка.
— Какая честь выпала моему дому! — воскликнул он. — Один из досточтимых великих мастеров великого Востока переступил мой порог! Не думайте, что я забыл свои обязанности; располагайте мной и моим домом, всё моё имущество и моя жизнь к вашим услугам!
— Тогда уведите меня отсюда в какой-нибудь скрытый уголок, куда вы никому не разрешаете доступа. Имеется у вас такой в доме?
— О, да, — ответил Андре, — это — комната, где я храню деньги и ценные бумаги и куда я каждый вечер уношу свои самые драгоценные вещи. Ключ от неё только у меня, и никто не смеет туда входить. Я сейчас отведу вас туда; затем позвольте мне вернуться в магазин, пока не возвратился мой приказчик.
— Хорошо, — сказал граф Сен-Жермен, — идём скорее!
Купец вывел его через заднюю дверь магазина, и они поднялись вверх по тёмной боковой лестнице, купец открыл имевшимся при нём ключом обитую железом тяжёлую дверь и вошёл в довольно обширную комнату, в которой ничего не было, кроме нескольких шкафов, двух-трёх стульев и стоявшего посредине стола.
— Прекрасно, — осматриваясь вокруг, сказал граф, — этого совершенно достаточно.
— Но в комнате нет ни кровати, ни каких-либо удобств, — проговорил Андре.
— Мне нужно немного, — возразил граф, — вы легко будете в состоянии незаметно принести сюда две-три подушки, которых мне будет достаточно для ночлега, затем немного вина, хлеба и холодной рыбы. Моё пребывание здесь будет продолжаться только до тех пор, пока не прекратятся полицейские розыски, которые, вероятно, начнутся завтра, и пока я не найду какой-нибудь возможности беспрепятственно уехать из России. Теперь ступайте вниз, в магазин, а когда вернётся ваш приказчик, то незаметно принесите всё, чтобы развести в камине огонь и сжечь в нём этот мундир. Затем вы дадите мне какое-нибудь своё платье. Я снова заверяю вас, что для вас нет никакой опасности.
Купец спустился к себе в магазин.
Через несколько времени возвратился приказчик; хозяин, очень довольный, рассказал ему, что офицер, которого он видел, купил браслет с жемчугом; затем он взял ящик с драгоценностями и, как делал всегда, понёс его в свою кладовую. Он ещё не раз ходил и возвращался туда и обратно, что происходило обыкновенно каждый вечер, а когда он после этого, закрыв магазин, появился за ужином в кругу своей семьи, никто во всём доме не имел ни малейшего понятия о том, что в потайной комнате, куда никто никогда не входил, кроме хозяина, и которую тщательно убирали лишь раз в месяц под его надзором, находился никому не известный гость.
XLV
Погода стала холоднее, и великий князь, по ежегодному обыкновению, переехал в Петербург, в Зимний дворец. Императрица всё ещё лежала больная в Царском Селе; всё ещё перед её покоями находился усиленный караул и доступ в её комнаты был воспрещён всякому, кроме графов Шувалова и Разумовского и самых приближённых камеристок. Несмотря на сообщения, которые обер-камергер ежедневно делал при дворе о состоянии здоровья императрицы и которые неизменно гласили, что государыня поправляется и через несколько дней намерена выходить, непроницаемая таинственность, окружавшая покои императрицы и даже весь царскосельский дворец, делала своё дело, и в обществе не придавали веры официальным сообщениям обер-камергера. В гостиных громко обсуждали сообщения бюллетеней, а втихомолку передавали друг другу, что положение императрицы безнадёжно; затем сплетня стала разрастаться: говорили, что государыня уже скончалась, что её труп поместили временно в одной из часовен царскосельского дворца и что графы Разумовский и Шувалов до тех пор намеревались скрывать факт кончины, пока не окончат всех приготовлений, чтобы удержать власть в своих руках. Все эти толки усугублялись ещё тем обстоятельством, что лейб-медик императрицы, доктор Бургав, также исчез с горизонта и со дня болезни императрицы оставался в царскосельском дворце. Передавали, что для того, чтобы сохранить в тайне смерть императрицы, лейб-медика заключили в одну из отдалённых крепостей или даже выслали в Сибирь. Другие предполагали, что он предназначался графами Разумовским и Шуваловым для того, чтобы помогать им в их планах, но у всех исчезновение этого единственного свидетеля, могущего дать достоверные сведения о состоянии здоровья государыни, усиливало уверенность, что уже приближался или даже наступил конец царствования Елизаветы Петровны.
Граф Бестужев точно так же с серьёзным и официальным выражением на лице сообщал бюллетени обер-камергера чужестранным посланникам, но при этом для тех из них, которые сумели добиться его расположения, сопровождал эти сообщения лёгким пожиманием плеч и едва уловимой недоверчивой улыбкой, так что вскоре все сплетни, циркулировавшие в петербургском обществе, через посланников достигли до всех европейских дворов и нашли там легковерных слушателей.
С тех пор как великий князь переехал в Зимний дворец и таким образом явился единственным представителем царской фамилии в столице, все придворные ещё больше, чем это было в Ораниенбауме, стали тесниться в приёмных великого князя, и каждый тем скорее спешил выразить свою преданность и почтение Петру Фёдоровичу, чем больше ненавидел и завидовал Шувалову и Разумовскому; при этом каждый надеялся скорее приобрести впоследствии милость и расположение у мягкого, неустойчивого Петра Фёдоровича, чем у себялюбивых, корыстных любимцев бывшей при смерти императрицы. А так как эти знаки почтения внешне выражали соболезнование больной государыне и являлись почти обязанностью для всех, то для великого князя и его супруги было гораздо труднее отклонить их, чем в Ораниенбауме.
Хотя при дворе и не давали теперь никаких балов, тем не менее приёмные залы наследника были полны с утра до ночи: каждый старался быть замеченным там; всё меньше становилось число тех, которые ездили в Царское Село, чтобы непосредственно узнать там о здоровье государыни, и вскоре туда стали отправляться только канцлер граф Бестужев и ежедневно командируемый камергер великокняжеского двора, экипажи которых можно было видеть на пустынных улицах Царского Села. Всё больше и больше круг великого князя и его супруги стал принимать вид царского двора; самые верные друзья Шувалова и Разумовского, число которых с каждым днём всё уменьшалось, не упускали случая показаться в приёмных залах наследника; было ли это следствием приказаний бывших фаворитов, или они сами хотели на всякий случай подготовить себе путь к отступлению, но испытанные друзья больше уже не сидели у себя дома.
Почти ежедневно граф Бестужев появлялся в кабинете Петра Фёдоровича, чтобы, как будто под видом обычного разговора, в действительности же самым серьёзным образом сделать ему доклад о положении дел и о сообщениях иностранных посланников; каждый раз в этих разговорах великий князь приглашал принять участие свою супругу, и следствие этих совещаний сказалось в том, что граф Бестужев вступил в живые отношения с английским посланником и одновременно под всеми предлогами отклонял свидания с представителями Франции и Австрии. Весь дипломатический корпус точно так же появлялся в приёмных залах наследника, и, хотя Пётр Фёдорович, следуя настойчивым советам своей супруги, при этих приёмах старательно воздерживался от всяких проявлений симпатии или антипатии, всё же можно было ясно заметить, что он с особенною сердечностью приветствовал представителя Великобритании, в то время как к представителям держав, враждебных Пруссии, относился с холодною вежливостью.
Один граф Понятовский составлял исключение; великий князь всё ещё считал его добрым приятелем и весёлым собеседником так же, как и в Ораниенбауме, где он проживал в качестве частного лица; Понятовский и теперь принадлежал к маленькому интимному кружку великокняжеского двора. Но сам граф, казалось, старался держаться в этом кружке осторожнее, чем делал это раньше; он был всё тем же весёлым светским человеком, оживлявшим общество, но старался избегать всякой близости с великой княгиней; так, например, раньше он очень часто разыгрывал с Екатериной Алексеевной новые ноты и пел в её салоне под её аккомпанемент, причём никто из придворных не присутствовал при этих вокальных упражнениях; теперь же он появлялся в её покоях не иначе, как торжественно испросив предварительно у неё аудиенцию, и ограничивал своё посещение кратким разговором в присутствии дежурной фрейлины, так что самые внимательные и недоброжелательные взоры не могли найти повод к подозрению о каких-нибудь особых отношениях между ними.
В то время как в Петербурге, казалось, восходило в Зимнем дворце светило нового царствования, в Царском Селе царила почти могильная тишина. Мёртвое молчание окружало дворец, гулко раздавались мерные шаги часовых в широких коридорах, ни один звук не достигал внутренних покоев государыни; весь дворец, в садах которого осенний ветер кружил по дорожкам жёлтые листы, казался бы необитаемым, если бы над его башнями и золочёными крышами не развевался императорский штандарт в знак пребывания в нём императрицы. Обер-камергер граф Иван Иванович Шувалов и фельдмаршал граф Алексей Григорьевич Разумовский никогда не выходили из закрытой части дворца, и только первый появлялся иногда в приёмном зале, чтобы с обычным весёлым и беззаботным выражением лица сообщить о здоровье государыни посетителям, с каждым днём становившимся всё немногочисленнее. Только граф Кирилл Григорьевич Разумовский, фельдцейхмейстер граф Пётр Иванович Шувалов и его брат, граф Александр Иванович Шувалов, начальник тайной канцелярии, приезжавший в Царское Село иногда даже по два раза в день, имели доступ во внутренние покои; точно так же регулярно являлся граф Бестужев, чтобы передать графу Ивану Ивановичу Шувалову, как это было заведено императрицей, сообщения посланников для доклада государыне, но и его обер-камергер принимал в одной из приёмных зал. Их разговор ограничивался обыкновенно несколькими минутами, и граф Иван Иванович Шувалов каждый раз с самым обязательным выражением передавал Бестужеву, что он докладывал императрице о самых важных и необходимых делах, что государыня очень интересовалась ими, вполне довольна их положением и не имеет передать никаких особых приказаний канцлеру. После этого граф Бестужев, высказав свои горячие пожелания скорого выздоровления императрице, уезжал обратно. И по другим отраслям управления из кабинета императрицы не исходило никаких приказаний; казалось, что государственный механизм обладал свойством, будучи приведён в действие, не останавливаться совсем.
В кабинете больной императрицы царствовали полумрак и ещё более глубокая тишина, чем во всем дворце. Доктор Бургав велел приготовить себе комнату рядом с комнатой императрицы и почти весь день и большую часть ночи проводил у постели больной, ограничивая свой сон самым необходимым, наблюдая за каждым дыханием, за каждым биением пульса государыни, между тем как одна из камеристок находилась постоянно наготове, чтобы выполнить все предписания врача. Императрица лежала в постели если и не вытянувшись, как в первый день болезни, то всё-таки почти без движения и, по-видимому, даже без сознания; её дыхание было тяжело и прерывисто; время от времени у неё вырывались бессвязные слова, которые должны были соответствовать её беспокойным мыслям, но оставались непонятными для окружающих; её руки судорожно двигались. Доктор Бургав старательно вливал ей в рот свои медикаменты и необходимую жидкую пищу, чтобы поддержать её силы, но до сих пор, несмотря на все усилия и старания, ему не удалось вызвать какую-нибудь перемену в состоянии больной, и он начал уже терять всякую надежду, так как предполагал, что организм не может выдержать такое длительное состояние наружной летаргии, в то время как сама императрица горела в непрерывном жару. Время от времени в комнате государыни появлялся граф Алексей Григорьевич Разумовский и вопросительно смотрел на доктора; тот серьёзно и печально качал головой; иной раз Разумовский подходил к постели, склонялся над ней и любовно называл императрицу по имени; но и это ничего не вызывало в Елизавете Петровне, кроме лёгкого содрогания, и она продолжала оставаться в прежней неподвижности.
В один из таких печальных, тихих и однообразных вечеров, когда доктор Бургав сидел, по обыкновению, у постели государыни, держа её руку в своей и не отрывая от её лица взора, в кабинете бокового флигеля собрались фельдмаршал Алексей Разумовский, его брат Кирилл, граф Иван Иванович Шувалов и его оба двоюродных брата — Пётр, и Александр. Лица всех были серьёзны и озабоченны.