— Да, да, так хорошо! — живо воскликнул он. — И это должно удаться; за успех девяносто девять шансов против одного! Да, при этих условиях наше предприятие — не безумная попытка; при этих обстоятельствах я могу рискнуть своей и вашей жизнью за свободу. О, мой юный друг! — схватил он обеими руками руку Лобанова. — Я почти готов думать, что Небо в Своём милосердии послало вас мне, так как ваше появление и ваше предложение помочь мне походит на те чудеса, где небесные ангелы открывали двери темниц своим избранникам. Как и чем буду я в состоянии вознаградить вас за такое благодеяние?!
— Вы обещали, — быстро сказал Лобанов, — сообщить мне тот секрет, благодаря которому вы можете освободить человека от рабских цепей подчинения природе, и один этот дар стоит всякой попытки, тем более что опасность, как вы сами видите, слишком незначительна.
— Ия сдержу своё обещание! — воскликнул граф, прикладывая руку к груди. — Вы будете единственным человеком, которому станет известна моя тайна, лишь только моя грудь вдохнёт свободный воздух.
Лобанов раздумывал несколько мгновений, потупясь и уставясь взором в одну точку, в то время как граф испытующе наблюдал за ним. Затем он промолвил:
— Вчера вы выражали подозрение, что я подослан вашими врагами и хочу заманить вас в ловушку.
— Я ещё раз прошу вас извинить меня, — прервал его граф.
— О, это не стоит просьбы! — сказал Лобанов. — Я прощаю ваше подозрение, так как понимаю его. Там, где идёт дело о высшем благе на земле — о жизни и свободе, там недоверие или, по крайней мере, подозрительная предосторожность не только уместны, но даже необходимы. И вот, — запинаясь, продолжал он, — я, пожалуй, также нашёл бы естественным и не стал бы упрекать вас, если бы вы для того чтобы сохранить жизнь и добиться свободы, дали такое обещание, сдержать которое вы, может быть, были бы не в состоянии.
— Не в состоянии сдержать? — спросил граф, и на его лице отразилось скорей напряжённое любопытство, чем недовольство, которое могло бы быть вызвано последними словами молодого человека.
— Да, — продолжал Лобанов, — я прекрасно вижу, что вы в состоянии обходиться без пищи; но, может быть, это — только какая-нибудь особенность вашей натуры, вызванная каким-либо ранее применённым средством, которым в настоящее время вы уже больше не обладаете или не можете вновь составить его; здесь вы не можете иметь его при себе. Но кто поручится мне, что на свободе вы сможете вновь составить его? Кто поручится мне, что и на мой организм оно будет иметь точно такое же действие? Я повторяю, — как бы извиняясь прибавил он, — что считаю это вполне естественным, что я ни одной минуты не буду сердиться на вас, если вы ради свободы обещаете мне нечто такое, что исполнить вы не были бы в состоянии. Поэтому и я тоже не хотел бы даром рисковать жизнью; я хотел бы убедиться, что награда, предлагаемая вами, действительно существует, что вы в состоянии гарантировать мне её и что ваше средство может в действительности оказать мне такую же услугу, как и вам.
Всякого постороннего наблюдателя снова должно было бы удивить, что молодой человек, который в пылу внезапной горячей симпатии к пленнику с опасностью для жизни старался предоставить ему свободу, в то же самое время с такой боязливой предосторожностью хотел обеспечить себя уверенностью в получении и стоимости награды за свою помощь.
Но Сен-Жермен, казалось, снова не заметил этого явного противоречия.
— Я уже говорил вам, — совершенно спокойно произнёс он, — что такое средство, как моё, вовсе не надо постоянно носить с собой, в виде какого-либо вещества. До тех пор, пока мне доступен воздух, хотя бы даже и такой, как в этой крепости, моё дыхание имеет ещё силу одному мне известным способом разлагать этот воздух, мне не изменит моя тайна, и мне нечего заботиться о добывании моего средства. Нужно бесконечно малое количество материи, как, например, этот кусочек хлеба, — сказал он, отламывая от лежащего на столе хлеба небольшой кусок, — чтобы усвоить жизненные атомы и сфабриковать маленькую пилюлю, которая в течение нескольких дней в состоянии заменять пищу.
С широко раскрытыми глазами и выражением глубокого изумления на лице слушал его Лобанов. Затем он спросил:
— И действительно из этого кусочка хлеба здесь, в заключении, вы составите таинственное средство, дающее вам силу воздержаться от пищи, и я мог бы испытать на себе самом силу этого средства?
— Без сомнения, мой юный друг, — ответил Сен-Жермен, — если вы дадите мне для этого время до вечера.
— Итак, до вечера! — с сияющими глазами воскликнул молодой офицер. — И если это средство покажет своё действие, в чём я буду иметь возможность убедиться в течение нескольких дней, тогда, мой друг, вы можете быть уверены, что очень скоро будете дышать вольным воздухом у петербургской заставы!
— Итак, до свидания! — промолвил граф. — Мне нужно время, чтобы приготовить все; я должен сознаться вам, что здесь, в заключении, и я принуждён был приготовлять себе средство, что оно вовсе не действует в течение года, как я сказал вам; для этой цели я уже в первый день своего пребывания здесь спрятал маленький кусочек хлеба, отсутствие которого, конечно, было совсем незаметно. Но, — улыбнулся он, — не оставим нашего хорошего обыкновения... Отдайте людям остатки этих кушаний; это всегда может послужить нам на пользу, раз мы заручимся их благодарностью.
Лобанов позвал солдат, и они, очень довольные, как и вчера, вынесли богатые остатки завтрака.
До обеда Лобанов ещё раз успел побывать в доме начальника тайной канцелярии, чтобы отдать ему отчёт в своих действиях, и получил от графа Шувалова следующее приказание: когда он убедится в действительности средства, которым обладает Сен-Жермен, он во что бы то ни стало должен добыть ещё одну порцию и по возможности узнать секрет составления и добывания этого удивительного снадобья. Граф Александр Шувалов даже дал молодому офицеру полномочие, в случае необходимости, действительно вывести своего пленника из крепости и провести его в указанный им под видом тайного убежища дом. Там Сен-Жермен должен будет открыть свой секрет в награду за помощь в бегстве. Но раньше этого Лобанов должен был убедиться на себе, что средство графа действительно обладает тем чудесным действием, результаты которого наблюдались в постоянном воздержании пленника.
Обед прошёл очень быстро. Сен-Жермен был немногоречив и казался утомлённым. Он заявил своему собеседнику, что ему некогда, что он дорожит каждой минутой, чтобы, как он обещал, ещё до вечера успеть приготовить достаточное количество своего снадобья. Операция производства лекарства, предпринятая Сен-Жерменом в своём одиночестве и составлявшая предмет напряжённого любопытства поручика Лобанова, начальника тайной канцелярии, а также обер-камергера графа Ивана Ивановича Шувалова и графа Разумовского, которым Александр Шувалов сообщил о принятых им мерах, состояла просто в том, что он смочил водой сохранённые им от завтрака кусочки хлеба, осторожно сделал из них мягкое тесто, затем обложил этим тестом одну из пилюль, которую достал из своего ящика, и сделал таким образом небольшой шарик, который своим видом нисколько не отличался от хлебного теста и скоро затвердел на воздухе. Сделав три пилюли и положив их в старательно вытертый стакан, Сен-Жермен открыл потайной ящик в своей постели, достал оттуда кусочек шоколада и свой эликсир и, усевшись в широкое кресло, стал с нетерпением дожидаться ужина.
Вместе с ударом колокола появился Лобанов в сопровождении двух солдат, которые, по обыкновению, стали накрывать на стол. Взором, полным ожидания, Лобанов следил за графом.
— Я всё время работал для вас, — сказал Сен-Жермен, когда солдаты удалились, — моё средство готово. Кусочек хлеба, оставленный здесь вами, напитан тончайшей силой благороднейших газов, которые я добыл из воздуха, так что вы будете в состоянии убедиться в действительности моего секрета. Конечно, это средство, которое я дам вам, не будет действовать с такою силою, не даст вам возможности в течение такого продолжительного времени воздерживаться от пищи, как это должно было бы быть, потому что, будучи заключён в этой тюрьме и не имея вокруг себя чистого воздуха, я не был в состоянии сделать то, что я произвёл бы, если бы находился на горных высотах, на широком просторе морских берегов или в смолистом воздухе могучих лесов; во всяком случае и вы столько времени станете обладать удивляющею вас во мне способностью, что будете в состоянии убедиться в реальности моего снадобья.
— А где же средство? Где оно? — с горящими взорами спросил Лобанов.
— Здесь, — ответил Сен-Жермен, принеся стакан с тремя совсем уже затвердевшими хлебными шариками.
— Вот это? — удивился офицер, словно ожидал увидеть нечто необыкновенное.
— Материя, конечно, осталась по внешнему виду такой же, — ответил граф, — но тем не менее она наполнена таинственною силой, которую вы скоро почувствуете на себе, как только проглотите эти три шарика. Положите один из них на язык, я наполню для вас бокал этим превосходным шампанским, которым вы запьёте его. Эти три бокала шампанского, служащие для того, чтобы ускорить поглощение материи и соединить с кровью содержащиеся в ней элементы, будут единственной вашей пищей сегодня вечером. Мы оба не дотронемся сегодня до нашего ужина, и тем превосходнее будет ужинать наша стража.
С жадностью, словно это было лакомое блюдо, Лобанов схватил три пилюли и проглотил их одну за другой, залив их тремя полными бокалами шампанского, которые граф с любезною предупредительностью наливал для него.
— Вот так, — сказал Сен-Жермен молодому офицеру, у которого на лице было такое выражение, точно он предполагал, что сейчас произойдёт нечто особенное. — Мой юный друг, сядьте спокойно здесь и ждите действия моего средства, которое не заставит себя долго ждать, — прибавил он с выражением худо скрытой насмешки.
Лобанов откинул голову и несколько времени сидел без движения, точно внимательно следил за каждым ощущением, которое чувствовал в своём организме.
Сен-Жермен стоял против него и зорко наблюдал за ним; спустя минут десять он заметил, что до того блестящий взор поручика стал тускнеть, а вместе с тем офицер, точно с удивлением, несколько раз провёл рукой по своей голове.