С беспокойным замешательством выслушал Апраксин донесение Пассека и, казалось, гораздо менее своих офицеров был обрадован тем, что теперь они действительно имели против себя неприятеля. Он прочитал пропускное свидетельство графа Сен-Жермена и с предупредительной любезностью попросил его к столу, приказав вместе с тем приготовить для него помещение и устроить его со всеми удобствами.
Граф своими проницательными взорами пристально оглядел всё общество, очень вежливо, но холодно ответил на приветствие фельдмаршала и отказался от предложенного помещения, так как привык постоянно ночевать в своём экипаже, где он возил с собой всё необходимое. Тем не менее он уселся рядом с фельдмаршалом, всё ещё задумчивым и беспокойным, приказавшим продолжать прерванный ужин.
Граф Сен-Жермен отказался от всех предложенных ему блюд и на удивлённые вопросы фельдмаршала, разве путешествие отбило у него аппетит или ему не нравится его кухня, смеясь, ответил:
— Ваша кухня, ваше высокопревосходительство, превосходна и заслуживала бы моей признательности, если бы я познакомился с ней не в походе, а в вашем доме в Петербурге; но теперь я вовсе не в том положении, чтобы оказать ей честь в действительности, так как уже с давних пор я отказался от животной пищи, которая только отягощает тело, не восстановляя в то же время разрушенной пламенем жизни материи. Регент, герцог Орлеанский[113], очень часто на своих очаровательных ужинах пробовал соблазнять меня действительно большим искусством своей кухни, но никогда его попытки не увенчивались успехом.
— Вы ужинали с герцогом Орлеанским? — в изумлении воскликнул Апраксин.
— Регент очень часто милостиво приглашал меня, — ответил граф так спокойно, как если бы рассказывал о самом обыденном, — и я с большим удовольствием вспоминаю о тех очаровательных вечерах, откуда был совершенно изгнан всякий этикет и где блестящее остроумие не знало никаких границ. На подобных же собраниях мне только приходилось присутствовать в Риме у Лукулла, который точно так же умел выращивать причудливые цветы духовного наслаждения на пышной ниве житейских удовольствий.
— Но послушайте, ваше сиятельство! — воскликнул фельдмаршал, между тем как и остальное общество стало прислушиваться к чудесному рассказу графа. — Лукулл жил почти две тысячи лет тому назад!
— Совершенно верно, — ответил граф Сен-Жермен, — я был тогда римским всадником, назывался Квинтом Метеллой и принадлежал к числу его ближайших друзей; уменье жить Лукулл понимал лучше, чем сумасшедший Сарданапал, безумные оргии которого приводили меня в ужас и которому я не раз предсказывал его печальный конец.
Апраксин громко расхохотался.
— Ну, — воскликнул он, — кажется, вы долго бродите по земле и во всех столетиях завели широкое знакомство!
— Так оно и есть, — совершенно спокойно проговорил граф, — благодаря моему знанию сил природы я обладаю способностью запечатлеть воспоминания различных личностей, в которых я жил на свете, и всегдашним моим стремлением было изучить выдающиеся личности различных эпох.
Всё общество не то со страхом, не то с насмешкой глядело на удивительного человека, самым естественным тоном рассказывавшего такие вещи, какие могло бы только говорить или сверхъестественное существо, или сумасшедший; лишь Апраксин с лёгкой иронией обратился к нему:
— Ну, ваше сиятельство, что касается прошлого, то на это имеются исторические сочинения, благодаря которым можно изучить людей и события прошедших времён; как бы ни были интересны рассказы очевидца о событиях миновавших дней, было бы, конечно, ещё интереснее, если бы ваша таинственная сила дала вам возможность открыть нам будущее. Я стою как полководец пред врагом; вам будет понятно, что мне было бы интересно знать, что может мне принести завтра?
Граф Сен-Жермен взглянул на него, причём его взор был так серьёзен и строг, что насмешливая улыбка исчезла с лица фельдмаршала.
— Завеса грядущего, — сказал граф, к словам которого, затаив дыхание, прислушивалось теперь всё общество, — непроницаема и задёрнута так плотно, что никогда не удаётся приподнять её совсем, но моё искусство действительно в состоянии сделать её более прозрачной, так что взор может разглядеть отдельные картины грядущего. Вы серьёзно хотите попробовать заглянуть в будущее?
Казалось, что испуганный фельдмаршал хотел было отказаться, но все взоры были устремлены на него, тогда как губы графа Сен-Жермена сложились в едва заметную насмешливую улыбку.
— Да, — не совсем уверенным тоном произнёс Апраксин, — и мне действительно крайне интересно, — смеясь, добавил он, — знать, так же ли вы хорошо знакомы с царством грядущего, как со двором царя Сарданапала или со столовой Лукулла!
Граф Сен-Жермен приказал подать ему серебряную чашу. Он налил её до половины водой и велел вынести все лампы. Одну свечу он поставил перед чашей и попросил затем фельдмаршала, не отрываясь, смотреть в воду, а сам поднялся с места и встал сзади Апраксина.
Большой тёмный зал, в котором дрожащий свет единственной свечи скользил по напряжённым, любопытным лицам, производил неприятное, жуткое впечатление.
Граф Сен-Жермен простёр руку и тихо прошептал несколько слов.
— Ах, — воскликнул фельдмаршал, — я вижу, как армия раскидывается по широкой равнине... Какая свалка!.. Дым застилает картину... это — битва; я вижу, как вспыхивают огоньки у пушек, и не слышу выстрелов; ей-Богу, — ещё живее воскликнул он, — ведь это — я сам; вот там Румянцев... победа!.. Мы победили!.. Теперь делается темнее... картина тускнеет, я больше ничего не вижу.
— Вы видели, что произойдёт, — сказал граф Сен-Жермен.
Фельдмаршал тяжело дышал, остальные в молчании, качая головой, толпились вокруг, из стоявших рядом никто ничего не видел, кроме дрожащего отблеска свечи.
Фельдмаршал, казалось, боролся с самим собой.
— Это была только одна картина, — сказал он графу Сен-Жермену, — надеюсь, что будущее для меня не кончится ею одною.
— Смотрите туда! — глухо проговорил граф Сен-Жермен. — Вы сами хотите этого!
Снова фельдмаршал нагнулся над чашей, и через несколько минут у него вырвался крик ужаса.
— Господи, я снова вижу себя, — его голос пресёкся; точно повинуясь какой-то таинственной силе, он ещё больше нагнулся над чашей, испуганными взорами уставившись в воду. — Нет, нет! — воскликнул он затем. — Это невозможно!
Он заломил руки и со стоном откинулся в кресло.
— Вы хотели этого, — сказал граф Сен-Жермен. — Мне очень жаль, если картина, которую вы видели, была нерадостна. Я уже имел честь заметить, что завеса грядущего открывается только для мимолётных взоров. Взгляните сюда ещё раз!.. Может быть, новая картина даст вам более приятное разъяснение и решение.
[113] Филипп Орлеанский, герцог Шартский (1675—1723) известен в истории Франции в качестве регента, управлявшего с 1715 г. Францией по малолетству её короля Людовика XV. Двор регента отличался особенной пышностью.