— Вы — мой пленник... всякое сопротивление напрасно... превосходство в силах на моей стороне.
Прусский офицер одно мгновение оставался как бы пригвождённым к седлу — так неожиданно было появление неприятеля. Но затем он крикнул:
— Вы ошибаетесь... прусского солдата не берут так легко в плен.
Он скомандовал стрелять и в то же время так быстро и внезапно с высоко поднятым палашом наскочил на Пассека, что последний едва успел уклониться от удара.
В тот же момент затрещали выстрелы карабинов драгун. Клинок палаша прусского офицера блеснул над головою Пассека, но уверенным ударом копья один из казаков поразил руку прусского офицера, поднятый палаш упал на землю, и молодой человек едва удержался на коне... Выстрелы, благодаря суматохе и поспешности, с которой они были произведены, не достигли цели. Двое драгун, проткнутые остриями копий, свалились с коней, остальные увидели себя окружёнными кольцом ощетинившихся копий... Рейткнехты на уносных лошадях кареты боязливо сдерживали беспокойно вздымавшихся на дыбы животных... Однако господин в карете ещё больше высунулся из, окна и с таким любопытством и интересом смотрел на эту сцену, как будто любовался каким-либо представлением и всё это нисколько не касалось его личной безопасности.
— Вы видите, что я прав, — сказал Пассек, снова обращаясь к прусскому офицеру, — всякое сопротивление напрасно... вы — мой пленник... дальнейшая борьба будет только бесцельным кровопролитием.
— Мой палаш там, — с мрачным негодованием произнёс прусский офицер, — и моя рука парализована... разумеется, при таких условиях ничего не поделать.
— Итак, вы видите, — сказал Пассек, делая знак казаку, чтобы тот поднял палаш его противника, — что у нас ещё имеется другое сильное оружие, кроме ружей, которые мы разряжаем ногами, и, чтобы вы убедились, что в нашей армии также принято рыцарское уважение к противнику, я разрешаю себе возвратить вам палаш и прошу вас дать лишь слово, что вы не предпримете попыток к бегству, что лишило бы меня удовольствия быть в вашем обществе.
Слегка пристыженный, прусский офицер вложил палаш в ножны, подал Пассеку левую руку и проговорил:
— Даю вам честное слово, я и не думал, что первая встреча с русской армией познакомит меня с таким благородным рыцарем, как вы.
— Я — поручик Пассек, лейб-гвардии её величества Преображенского полка, а это — мой товарищ, поручик лейб-гвардии Измайловского полка Сибильский.
— А я, — ответил прусский офицер на представление, — лейтенант Борниц, его величества короля прусского драгунского полка имени фон Плеттенберга.
Офицеры отдали друг другу воинскую честь. Казаки, не осмыслившие ни слова, всё же поняли, что борьба прекратилась, и добродушно подали прусским драгунам свои походные фляжки.
— Но кто же у нас здесь? — спросил Пассек, указывая на карету.
— Путешественник, — ответил фон Борниц, — он направляется в Петербург, и фельдмаршал Левальдт отдал приказ проводить его за наши форпосты... роковой приказ, — вздохнув, прибавил он, — уготовивший для меня скорый и печальный конец похода.
Пассек подъехал к карете и, притрагиваясь к шляпе, сказал:
— Вы слышали, милостивый государь, кто я... Позвольте мне узнать ваше имя и сведения относительно цели вашего путешествия.
— Я — граф Сен-Жермен, — ответил незнакомец таким спокойным тоном, как будто эта встреча была самая естественная на свете. — Её величество императрица Елизавета Петровна имела милость приказать мне явиться к своему двору, и прусский король, по представлению английского посла мистера Митчеля, открыл мне путь через свою армию, чтобы избавить меня от кружного пути через Польшу.
Пассек вежливо раскланялся.
— Вы понимаете, — сказал он, — что личного слова, хотя бы и благороднейшего дворянина, недостаточно для проследования через форпосты неприятельской армии... Я вынужден отвести вас в главную квартиру и предоставить вам легитимировать себя перед главнокомандующим.
— Я вполне понимаю это, — ответил граф Сен-Жермен, — но всё же позвольте мне, прежде чем мы двинемся дальше, осмотреть руку господина фон Борница, чтобы обильная потеря крови не изнурила его сил... я немного понимаю в медицине... Кроме того, несколько драгун тоже свалилось с коней, и человеколюбие требует осмотреть их.
— Я не предполагал, что ваш бальзам так скоро понадобится мне, — сказал фон Борниц, возвращая графу флакон, — да и в самом деле моя рана порядочно-таки болит; моя рука одеревенела от потери крови.
Он слез с лошади, подошёл к карете и снял свой мундир. Граф открыл дверцу. Внутри кареты были видны широкое мягкое сиденье с подушками, пред ним прикреплённый к полу стол и маленькие шкафчики вдоль стен кареты.
Граф Сен-Жермен быстро достал из одного шкафчика бутыль с водою и полотняный бинт. Он обмыл рану, капнул несколько капель бальзама на неё и попросил затем оставить раненого офицера в его карете.
Между тем казаки принесли лежавших на земле прусских драгун. Один из них был уже мёртв, а с ранами другого граф управлялся ловко и легко, с уверенностью опытного врача. Затем солдаты были подняты казаками, положены на своих лошадей, и поезд тронулся по направлению к Даупелькену.
Лагерь генерала Сибильского, в котором слышали выстрелы драгун, уже был под ружьём, и пленные пруссаки были встречены громким ликованием. Итак, враг был здесь; русские стояли лицом к нему — предстояла долгожданная битва.
Генерал Сибильский принял графа Сен-Жермена и раненого прусского офицера с изысканнейшею вежливостью, и фон Борниц снова был изумлён, найдя в русской армии, которую он считал ордою диких варваров, манеры самого лучшего и знатного общества. Граф Сен-Жермен представил генералу свой паспорт и охранный лист, подписанный графом Иваном Шуваловым; в этом листе именем императрицы предписывалось всем русским подданным всевозможным образом способствовать наибольшей скорости и удобству путешествия графа Сен-Жермена. Генерал Сибильский тотчас приказал приготовить свежих лошадей, чтобы прежде всего доставить графа в главную квартиру фельдмаршала Апраксина.
Поручики Пассек и Сибильский ехали верхом рядом с дверцей кареты, в которой занял своё место и лейтенант фон Борниц.
Вскоре они достигли и главной квартиры. Окна дома, в котором жил фельдмаршал, были ярко освещены, обычные «рыцари круглого стола» Апраксина — его штат и приятельницы — были ещё в сборе за ужином, который как в кулинарном отношении, так и своею блестящею сервировкою не оставлял желать лучшего даже и при самых прихотливых требованиях.
С изумлённым восторгом приветствовали они обоих офицеров, и младшие адъютанты фельдмаршала с такой сердечностью, с таким товарищеским радушием окружили лейтенанта фон Борница, с изумлением сравнивавшего роскошную обстановку русской главной квартиры с суровою простотою прусского лагеря, что молодой человек, не чувствовавший благодаря эликсиру таинственного незнакомца никакой боли от своей раны, после подневольного поста усердно принялся за прекрасный ужин и не менее усердно отвечал на горячие взоры, какими молодые женщины окидывали интересного пленника.