— Какая неловкость, какая неловкость! — воскликнул Пётр Фёдорович, топая ногами. — Оправьтесь, Шридман, у вас нет никакой твёрдости в руке! Но это не считается, — продолжал он, — это — случайность. Дайте ему снова шпагу, Брокдорф!
Граф Понятовский поклонился великому князю.
Фон Брокдорф поднял с земли шпагу и протянул её Шридману, который с гневным выражением принял её и снова насколько возможно дальше вытянул её по направлению к графу. Понятовский на этот раз изменил свою тактику; его шпага сверкала как молния и почти прикасалась то к груди, то к лицу противника, не нанося ему, однако, никакого ранения. Шридман постарался сделать несколько выпадов, которые привели бы в изумление всякого знакомого с фехтованием; зачем он уже без всяких правил сильными ударами хотел выбить шпагу из рук графа, но всё было напрасно. Понятовский подступал к нему всё ближе, и всё чаще мелькал его клинок у лица и груди противника.
Наконец лейтенант был более не в состоянии переносить блистание клинка, он с глухим стоном опустил шпагу и, полузакрыв глаза и склонив голову, начал отступать. Но граф следовал за ним, он уже более не пугал его клинком своей шпаги, но высоко поднял её и наносил её тупой стороной быстрые, звучные удары по спине и плечам противника. Гигант-офицер закричал от боли и, забыв о сопротивлении, побежал по кругу, преследуемый графом Понятовским, который по-прежнему всё сильнее и сильнее наносил ему удары по спине и, наконец, стал ударять его шпагой по голове.
Кругом раздались громкие, негодующие крики.
— Негодяй, ничтожный трус! — закричал вне себя Пассек. — Оставьте его, граф! Он достоин только палочных ударов, да и то нанесённых лакеями.
— Черт возьми, Шридман! — крикнул великий князь, покраснев от гнева. — Да остановитесь же и обороняйтесь, иначе, клянусь Богом, я прикажу расстрелять вас.
Но Шридман, казалось, не слышал этого крика; он старался уклониться от ударов. Однако в это время граф Понятовский нанёс тупой стороной своей шпаги такой удар по его голове, что лейтенант закричал от боли и от страха упал на колени. Он оглянулся назад и хотел ударить графа снизу, но Понятовский следил за каждым его движением и в тот же миг так сильно ударил его по руке, что офицер выронил своё оружие и умоляюще протянул свои руки. Граф дотронулся концом шпаги до лица коленопреклонённого противника и громко воскликнул:
— Твоя жизнь теперь в моих руках; я имею право отнять её, но я подарю её тебе, если ты сейчас же ответишь на мой вопрос. Но не думай лгать, так как ты умрёшь, если хоть одно слово лжи сойдёт с твоего языка.
Великий князь быстро подошёл к ним, остальные тоже приблизились и с нетерпением ждали окончания этой сцены.
— Служил ли ты в гвардейском батальоне короля прусского в Потсдаме? — спросил граф Понятовский, так быстро вертя около шеи Шридмана своею шпагой, что тот не мог схватить её руками.
— Да! — воскликнул Шридман.
— В какой должности? — снова спросил граф Понятовский.
Шридман злобно посмотрел на него и схватил обеими руками шпагу графа, но тот быстрым, лёгким ударом уколол его в ладонь так, что атлет закричал от боли. Тогда он опустил голову на грудь и беззвучно сказал:
— Тамбурмажором.
Голштинцы смущённо потупили взор, из уст русских гвардейских офицеров вырвался торжествующий крик.
Великий князь был бледен, как смерть, и молчал. Понятовский склонился пред ним и промолвил:
— Я не замедлил дать удовлетворение за сказанные мною слова, обращённые к человеку, носящему форму нашего императорского высочества, но теперь вы, ваше высочество, должны дать мне удовлетворение за то, что мне пришлось скрестить свою шпагу с человеком, шоу потреблявшим этой благородной формой.
— Знали ли вы об этом, генерал фон Ландеров? — воскликнул Пётр Фёдорович. — Знали ли вы это?
— Ни единого слова, ваше императорское высочество; этот человек налгал мне... он дал мне фальшивые бумаги.
— Это — неправда, — завыл Шридман, — генерал отлично знал о том, кто я такой; я служил атлетом в одной труппе, которая объезжала Голштинию, а он...
— Он лжёт... он лжёт... — громко перебили его Голштинские офицеры, бросаясь к великому князю, — он на всех нас налжёт.
Громкими криками они заглушили разоблачения Шридмана, к которому быстро приблизился генерал. Нагнувшись к нему, он повелительно прошептал:
— Молчи, мерзавец, иначе ты будешь убит, — на виселицу можешь рассчитывать.
Это напоминание, казалось, произвело впечатление.
Шридман замолчал и с злобным равнодушием посматривал вокруг, как будто был готов вынести всё, что на него обрушится.
— Вы должны получить удовлетворение, граф Понятовский, — сказал Пётр, который, скрестив руки, с гневом, ненавистью и презрением смотрел на коленопреклонённую фигуру. — Майор фон Брокдорф, — громко приказал он, — снимите с него мундир и сломайте его шпагу.
Фон Брокдорф сорвал с Шридмана мундир и, взяв в руки его шпагу, ударом ноги переломил её пополам.
— Лейтенант Шмидт и лейтенант Иогансен, — приказал великий князь, — уведите его и посадите под строгий арест, а завтра он снова сделается тем, чем был, — тамбурмажором, его нам как раз не хватает. Он должен будет размахивать палочкой пред барабанщиками, и если он это будет делать плохо, то получит шпицрутены.
По лицу Шридмана пробежало выражение радости и полного удовлетворения; он мог ждать гораздо более строгого наказания; не говоря ни слова, он встал и последовал за двумя офицерами, обнажившими свои шпаги и поведшими его по направлению к лагерю.