Граф Шувалов встал и выпрямился. В его очах горел огонь, его улыбающееся лицо блистало изумительной красотой. Такая же перемена произошла и с шевалье Дугласом — всё в нём, казалось, стало более благородным, мужественным и идеальным; мадемуазель де Бомон казалась ещё более изменившейся; её глаза блистали так, как будто она, как царица Ипполита, хотела встать во главе войска амазонок, чтобы вести их в бой; нежные черты её лица, не теряя своей мягкости, получили выражение такой огненной силы, что императрица с полным изумлением смотрела на это удивительное лицо, на это удивительное существо, в котором было столько истинно женской мягкости и грации и вместе с тем просвечивали совершенно мужские сила и мужество.
— Вы были правы, шевалье, — воскликнула Елизавета Петровна, — беру свои слова обратно; эликсир графа Сен-Жермена подтверждает всё, что вы о нём говорили.
— Я это знал, — гордо и самоуверенно ответил Дуглас.
— И моя повелительница не доверяла этому! — мягко укорил граф Шувалов, подходя очень близко к императрице. — Вы могли бы вполне положиться на меня! — шепнул он ей на ухо.
Императрица вздрогнула, когда его горячее дыхание коснулось её щеки.
— Благодарю тебя, — тихо сказала она и пожала ему руку, посмотрев быстрым, полным страсти взором в его пылающие глаза. — Но, — воскликнула она, — этот весенний воздух заставил меня проголодаться. Я была недостаточно справедлива к этому завтраку — в действительности же я должна похвалить моих поваров, они не заслужили невнимательного отношения к своим произведениям.
Она разрезала золотым ножом огромный, величиною чуть ли не с кулак, трюфель и с величайшим наслаждением начала есть половину этого гриба. Вторую же половину она на кончике ножа протянула графу Шувалову. Он с благодарностью поцеловал руку императрицы и с восторгом принялся за трюфель.
— Кушайте, мадемуазель, — сказала императрица, — кушайте, шевалье! На вашей родине не найдётся трюфелей лучше этих.
Затем она с большим аппетитом съела кусок стерляди.
— Но я забываю, — воскликнула она, между тем как цвет её лица становился всё свежее и глаза ярко блестели, — я совсем забыла, что здесь накрыто только для меня... Поторопись, Иван Иванович, распорядиться, чтобы сюда принесли всё, что только есть на моей кухне хорошего; нужно подать также и того токайского, которым я обыкновенно ни с кем не делюсь. Гости, которые принесли мне такое сокровище, заслуживают того, чтобы я угостила их самым лучшим, что только у меня есть.
Граф Шувалов уже исчез. Выйдя из аллеи, он легко свистнул в маленький золотой свисток, висевший на цепочке у него на шее, и через секунду показалось несколько лакеев. Граф раздал им приказания, и не прошло и десяти минут, как под деревьями уже был накрыт маленький столик. На нём собраны все редкие съедобные вещи, которые могли доставить Европа и Азия. Посредине в хрустальных графинах сверкало на солнце токайское вино.
Сок венгерских лоз заставил ещё ярче блистать все взоры, и разговор, поддерживаемый самой императрицей, делался всё оживлённее и непринуждённее. Дуглас был неистощим и рассказывал массу остроумных вещей и тонко льстил императрице. Мадемуазель де Бомон рассказывала анекдоты из жизни французского двора, которые едва ли были уместны в устах молодой девушки, особенно в присутствии императрицы. Но Елизавета Петровна смеялась и аплодировала тем громче, чем легкомысленнее были эти рассказы. Если бы кто-либо взглянул на этот маленький столик, то наверно был бы убеждён в том, что видит пред собой какой-либо увеселительный пикник вчетвером в Париже; конечно, подобному наблюдателю не пришло бы в голову, что он находится при дворе могущественной государыни, к каждому слову и намерению которой относительно мировых событий с трепетом прислушивались все европейские кабинеты.
Веселье делалось всё непринуждённее; императрица была счастлива тем, что перестала чувствовать боль в теле, влиявшую и на её настроение. Она приказала графу Шувалову распорядиться, чтобы принесли замороженного шампанского. Когда снова скрылись лакеи, с необычайной быстротой исполнившие это приказание, она подняла свой бокал и воскликнула:
— Когда вы будете писать графу Сен-Жермену, шевалье Дуглас, то передайте ему, что русская императрица пила за его здоровье. Передайте ему также, что при моём дворе его ждёт такой приём, которого ещё не удостаивался ни один иностранец.
— Граф будет в восхищении от милости вашего величества, — ответил Дуглас. — И я не сомневаюсь, что он, как только ему будет возможно, с разрешения вашего величества, лично представится вам и милостивое внимание вашего величества дороже ему всех почестей, так как граф любит тишину и мрак, для того чтобы всё глубже погружаться в тайны природы.
— Он должен приехать... он должен приехать сюда... Он здесь найдёт всё, чего желает, — воскликнула императрица, — потому что, испробовав его искусство... — она вдруг смолкла и её лицо омрачилось. — Да, да! — сказала она, смотря вокруг себя широко раскрытыми глазами. — Ведь это — только проба, а я уже чувствую победу над всесокрушающим временем! Как продолжительно действие этого средства? — спросила она Дугласа.
— Его нужно употреблять ежедневно, ваше величество, — ответил он, — это средство должно каждый день восстанавливать те силы, которые пожрал огонь жизни.
— Итак, если у человека нет этого средства и он не может употреблять его ежедневно, — спросила императрица, слегка вздрагивая, — то он, после быстрого вознесения в область бессмертных, снова будет должен подпасть под власть времени, которое разбивает сердце и медленно отнимает жизнь? Какую цену хотите вы за ваш эликсир? — быстро спросила она, порывисто дыша.
— Имею честь заметить вашему величеству, — ответил Дуглас, — что как я, так и мадемуазель де Бомон должны собственноручно давать эликсир, доверенный нам графом де Сен-Жерменом.
— Вы в России! — воскликнула Елизавета Петровна, сверкая глазами. — И я в своём государстве не привыкла считать что-либо невозможным, если я этого хочу или требую!
Граф Шувалов испуганно обернулся к Дугласу, для того чтобы вступить в разговор, но шевалье, не проявляя ни малейшего испуга или тревоги, ответил:
— Мой эликсир, ваше величество, не имеет цены. На всём земном шаре, в недрах всей земли не найдётся достаточного количества золота, чтобы заплатить за одну каплю этой жизненной влаги, и нет такой силы, которая могла бы вырвать её у меня. Меня можно уничтожить, но до этого будет разбит и флакон с этой драгоценной жидкостью, — продолжал он, в то время как императрица слушала его, склонив голову, с дрожащими губами и полуиспуганно, полуугрожающе посматривала на него. — Насильственный захват эликсира не может принести пользы, так как без знания необходимой дозы приёма, которая меняется сообразно особенностям каждого человека, это лекарство может привести к смерти. Но, — продолжал Дуглас, — не нужно никакой другой силы, кроме воли вашего величества, для того чтобы сила моего эликсира была к вашим услугам. Моего запаса хватит надолго, но кроме того, я уверен, что граф Сен-Жермен возобновит его, как только это будет нужно. Но если я не осмеливаюсь предложить вашему величеству свои ежедневные услуги, то мадемуазель де Бомон беспрепятственно и не обращая на себя ничьего внимания может приближаться к вам во всякое время, для того чтобы поддерживать и возобновлять при посредстве верного употребления эликсира драгоценные для России и всей Европы силы великой государыни.
— Это так... это так, — оживлённо воскликнула императрица. — Но что вы на это скажете, мадемуазель? — продолжала она, обращаясь к молодой девушке.
— Во Франции, ваше величество, — ответила молодая девушка, — моим главнейшим желанием было видеть великую государыню, которая как достойная дочь и наследница Петра Великого только благодаря своему уму и воле получила огромное русское государство и слово которой одинаково властно звучит как в Европе, так и в Азии. Моё желание исполнилось, и это исполнение превзошло все мои самые пылкие мечты и возбудило во мне страстное желание посвятить себя служению великой государыне.
— Добро пожаловать! — воскликнула императрица, которая была совершенно счастлива. — Я принимаю вас в число моих фрейлин, но вы будете мне ближе, чем другие; вы должны быть моею подругой.
Мадемуазель де Бомон встала и поспешно подошла к императрице, чтобы, низко склонившись, поцеловать её руку; но Елизавета Петровна нежно обняла её, подняла и поцеловала в обе щеки.
Когда её губы прикоснулись к нежному личику молодой девушки, глаза которой с каким-то странным огнём заглянули в глаза императрицы, казалось, что электрическая искра пробежала по телу Елизаветы Петровны; она вздрогнула, и её лоб и виски покрылись ярким румянцем. Она, как бы побуждаемая какой-то силой, поцеловала ещё раз девушку в губы и медленно выпустила её из своих объятий.
— Я сейчас же отдам приказание, — сказала она слегка сдавленным голосом, — чтобы готовили вам помещение рядом с моими комнатами... Вы туда переедете сегодня же... И вы никогда не раскаетесь в том, — нежно добавила она, — что вручили мне ваше счастье и будущность.
Мадемуазель де Бомон высоко подняла полный бокал шампанского и воскликнула:
— А я прошу позволения осушить мой бокал за здоровье величайшей, могущественнейшей и добрейшей государыни... Да испытывает ваше сердце вечную юность!.. Вечно новая слава да окружит вашу главу и да поникнут у ваших ног все ваши враги, особенно те, которые, будучи мучимы завистью, хотят низменными шутками уменьшить ваше величие.