Не успела великая княгиня сделать и несколько шагов, как с улицы снова донёсся возглас караульного солдата. Снова загрохотали барабаны, заиграли дудки; остановившаяся Екатерина повернулась к наружному выходу со двора, куда только что вступил великий князь Пётр Фёдорович в сопровождении многих офицеров.
Великий князь, которому в то время было лет тридцать, обладал стройной и пропорциональной фигурой, лишённой, однако, всякой грации, благодаря вялой осанке, нетвёрдой поступи и угловатым, беспокойным движениям. Его лицо с красивыми от природы и правильными чертами было обезображено оспой, имело болезненно-одутловатый вид и производило почти тягостное впечатление непостоянным выражением глаз, взоры которых порою тупо и равнодушно блуждали вокруг, а потом вспыхивали и сверкали или устремлялись на кого-нибудь то с недоверчивой подозрительностью, то с коварным злорадством. На великом князе были голштинский мундир, соответствовавший во всех мелочах прусскому образцу, с шарфом и круглым воротником, красная с белыми каёмками орденская лента через плечо и звезда голштинского ордена святой Анны. Довольно большая треуголка с белым генеральским пером была низко надвинута на его лоб. Лицо наследника раскраснелось, и он тяжело опирался на палку, служившую в то время офицерским знаком отличия. За ним следовал барон фон Ландеров, командовавший голштинским корпусом, находившимся под главным начальством самого великого князя. Пётр пожаловал ему генеральский чин, и на его треуголке развевалось белое перо — генеральский знак отличия.
Генерал фон Ландеров, потомок знатного голштинского и мекленбургского рода, был высокий мужчина, лет сорока, почти тучный, перетягивавший узким мундиром свой расплывшийся стан. Его обрюзглое лицо, носившее отпечаток всех страстей, было почти багровым и возбуждало опасение, что барона ежеминутно может постичь апоплексический удар; глаза были прищурены; они озирались кругом с хитрой и зоркой наблюдательностью, тогда как длинный и смело изогнутый нос свидетельствовал как своим набухшим концом, так и медно-красным цветом, что генерал — поклонник спиртных напитков и отдаёт предпочтение самым крепким и жгучим между ними.
Рядом с генералом Ландеровом выступал майор фон Брокдорф, малорослый, приземистый человечек с длинной шеей, на которой сидела широкая голова с грубыми чертами и парою злобно сверкавших глаз. Маленькая шляпа, украшенная вместо белых перьев только галунами, прикрывала удивительный парик из медной проволоки, с которого слетела вся пудра, отчего он блестел на солнце наподобие каски. В манерах и выражении лица Брокдорфа сказывалось вызывающее нахальство, благодаря которому своеобразная и некрасивая внешность майора становилась ещё более отталкивающей.
В нескольких шагах дальше следовали двое или трое офицеров низшего чина; если бы не военный мундир, этих господ можно было бы принять за лакеев или егерей.
Беспокойный взгляд великого князя блуждал по различным группам во дворе; с надменным равнодушием махнул он рукой караулу и кадетам, после чего поспешно приблизился к великой княгине, слегка приподнял шляпу и грубым, немного хриплым голосом воскликнул:
— Ах, сударыня, весьма сожалею, что вы не поехали со мною в лагерь моей армии; вы пропустили великолепное зрелище! Мы осаждали крепость и наконец взяли её штурмом; гарнизон защищался превосходно, однако при третьей атаке мы были уже на крепостных валах, и защитникам пришлось сдаться. То было почётное поражение, и я похвалил майора фон Брокдорфа пред фронтом за его искусную защиту, — прибавил Пётр, милостиво кивнув Брокдорфу, который гордо поднял свою широкую, угловатую голову и старался придать себе воинственную осанку.
Полковник Мельгунов и караульный офицер насмешливо посматривали на превозносимого майора голштинского войска и коменданта крепости; гвардейцы нахмурились, угрюмо потупив взоры в землю, а по кадетским рядам пробежал своеобразный звук, похожий на хихиканье.
Екатерина хранила полнейшую серьёзность.
— Весьма сожалею, — сказала она, — что я не могла присутствовать на интересном зрелище, но, как вам известно, пушечная пальба неприятно действует на мои нервы. Впрочем, меня удивляет, что крепость была завоёвана: ведь, насколько помнится, несколько дней тому назад вы объявили её неприступной.
— Такова она и есть, — ответил Пётр, — если знать секрет её защиты; но он известен мне одному; и всякий раз, когда защита происходила под моим начальством, крепость никто не мог взять... Не правда ли, Ландеров?
— Решительно никто, ваше императорское высочество, — подтвердил генерал.
— Но сегодня, — продолжал Пётр, — я командовал осадным корпусом, а Брокдорф, хотя он и отличный комендант, не знает моего секрета, и я не открою его.
— Тогда господину фон Брокдорфу остаётся самому открыть эту тайну! — подхватила Екатерина с тонкой улыбкой насмешливого презрения. — Боюсь, что при его уме и военном таланте вы, ваше императорское высочество, вскоре увидите, как будет отбит штурм даже под вашею командой.
Брокдорф бросил на великую княгиню взгляд, сверкавший злобой, после чего сказал, обратившись с поклоном к Петру:
— Ваше императорское высочество, вы — мой учитель и господин; на вашей службе я надеюсь всегда с пользою употребить свой ум против всех ваших врагов — явных и тайных, но против вас я буду вечно бессилен.
Пётр ласково кивнул ему головой, а потом поклонился, подняв взор на окна замка, где снова появились некоторые придворные дамы.
Брокдорф также снял шляпу и с изысканной почтительностью отвесил им поклон. Генерал фон Ландеров, в свою очередь, последовал примеру великого князя.
Екатерина покраснела и с неудовольствием сжала губы, но она не взглянула на окна фрейлин и точно не заметила, что Пётр не раз посматривал туда, расточая улыбки.
— Поручик Пассек, — воскликнул затем великий князь, обращаясь к караульному офицеру.
Тот приблизился, салютуя шпагой.
— Мои голштинские войска измучены и страдают жаждой у себя в лагере, — сказал Пётр. — Я распорядился, чтобы им дали сто бутылок вина из моего погреба; келлермейстер выдаст их вам. Командируйте отряд из ваших людей, который отнёс бы вино в лагерь.
Среди преображенцев, слышавших эти слова, поднялся глухой ропот.
Поручик Пассек, молодой, стройный, изящный офицер с тонкими, интеллигентными чертами лица несколько славянского типа, не тронулся с места, продолжая неподвижно стоять перед великим князем.
— Ну, что же, вы поняли? — нетерпеливо спросил тот. — Поторопитесь! Мои бедные солдаты вполне заслужили хорошее угощение.
— Простите, — ответил Пассек, — я радуюсь, когда ваше императорское высочество награждаете своих слуг, и знаю, что хорошее угощение вином есть лучшая награда для добрых солдат. Однако я боюсь, что приказание вашего императорского высочества невозможно будет исполнить.
— Невозможно исполнить моё приказание? — воскликнул Пётр, и его глаза вспыхнули зловещим огнём. — Что это значит? Генерал фон Ландеров, слыхали ли вы когда-нибудь, чтобы было невозможно исполнить военный приказ?
— Военный приказ, — начал Пассек спокойным и по-прежнему почтительным тоном, — может быть отдан мне и моим людям только моим военным начальством или её величеством государыней императрицей. Вели ваше императорское высочество соизволите надеть русский военный мундир и повторить ваш приказ, то я буду обязан повиноваться, и тогда с меня снимется всякая ответственность. Я желаю этого ради спасения своей головы, так как если не соблюсти всех военных формальностей, то я боюсь, что её величество государыня императрица заставит жестоко поплатиться того офицера, который принудит солдат её гвардии нести службу лакеев у иностранных слуг вашего императорского высочества.
Яркая краска гнева ударила в лицо Петра, тогда как при твёрдых, смелых словах поручика глухой ропот одобрения пробежал по рядам преображенцев и кадет.
— Слышите, генерал фон Ландеров? — дрожащим голосом воскликнул цесаревич. — Слышите? Вот какая дисциплина господствует в России!.. Ведь это — бунт... бунт! — повторял он, грозя кулаком караульному офицеру. — Я не хочу больше таких солдат у себя во дворце! Пусть меня охраняет только моя армия.