Мод: Были.
Вернер: Какие же?
Мод: Это трудно выразить словами. Только великому психологу под силу расчленить чувственный порыв на составляющие. Это все равно, что разобрать часы на детали, а потом собрать их снова. Я не считаю себя специалистом ни в той, ни в другой области. Мне кажется, я такая нескладная и только все испорчу.
Вернер: Нескладной я бы вас не назвал.
Мод (с легкой улыбкой): Спасибо, Вернер. Надеюсь, вы не ошибаетесь в вашей оценке.
Вернер: Вы сказали «чувственный порыв», так?
Мод: Совершенно верно.
Вернер: Как по-вашему, жалость — это тоже порыв?
Мод: Я развернула машину не из жалости.
Вернер: Именно это я хотел узнать.
Мод: Вот и отлично. А теперь налейте себе что-нибудь выпить и позвольте мне покинуть скамью свидетелей.
Вернер (направляется к столу с напитками): Ладно, леди, распоряжайтесь.
Вернер наливает себе «Бурбон», добавляет льда.
Мод: В этой фразе скрыт печальный смысл.
Вернер: То есть?
Мод: Я никогда не была в Америке.
Вернер: Это великая страна.
Мод (задумчиво): Я думаю, американским мужчинам нравится, когда женщины распоряжаются ими. Иначе они бы этого не допустили.
Вернер: Нельзя судить обо всех американцах лишь по тем, кого вы встречаете в Европе.
Мод: Я это уже слышала, и не очень в это верю. Почему-то англичане, французы, итальянцы сохраняют свои основные черты, где бы они ни были. И только американцы меняются в зависимости от своего географического местоположения.
Вернер: Принцесса, вы говорите ужасные вещи.
Мод (виновато): Я знаю. Моя очередная неловкость. Пожалуйста, простите.
Вернер: Тут нечего прощать.
Мод: Я вернулась, чтобы доставить вам радость, а не расстраивать вас.
Вернер (пристально смотрит на нее): Вы вернулись, и уже одним этим доставили мне радость.
Мод (встречая его взгляд): Это правда, Вернер? Правда?
Вернер: Вы лучше меня знаете, что это правда.
Осторожно он берет бокал из ее рук, нежно заставляет встать, обнимает, их губы сливаются в поцелуе. Некоторое время они стоят неподвижно. Потом Мод отстраняется.
Мод: Я знала, что это случится. И все-таки это так неожиданно.
Вернер (слегка осипшим голосом): Я тоже знал. И боялся до смерти.