— Заблудилась?
Элла бежит.
Она бегает не очень хорошо — и это еще мягко сказано. Тот месяц занятий по абонементу «Персональный фитнес», когда тренер заставлял их пробегать по полтора километра трижды в неделю, был, вероятно, худшим месяцем в ее жизни. И все же Элла бежит, пока дыхание не пропадает окончательно, и тормозит под уличным фонарем, чтобы хоть чуть-чуть перевести дух. Она возле большого красного амбара на углу, раньше тут была лавка для местных: они продавали свежие продукты, молоко, дорогой мед, а еще сюда подъезжали грузовики, полные еды, латиноамериканской музыки и спутанных рождественских гирлянд. Однажды они с мамой и Бруклин стояли за одним из этих столиков и ели кукурузу на палочках — но весь этот домашний уют сгинул. Как и большинство малых бизнесов, он почти успешно поборол эпоху ковида и окончательно сдался, когда настало время Ярости. Они все еще не возобновили торговлю — и не факт, что возобновят. Одинокий фонарь освещает ряд засохших помидорных кустов перед домом, а проволочные оградки походят на маленьких призраков.
Господи боже, когда ты один на улице ночью, то все кажется жутким.
Элла возобновляет шаг, постепенно ускоряясь. Она снова в жилом районе, но это Флорида, так что большинство людей предпочитают жить в отгороженных кварталах. Собаки лают на нее сквозь щели в живой изгороди, потом мимо с визгом проносится грузовик, едва не доведя Эллу до сердечного приступа. Она еще никогда не ходила так, а сейчас была просто вынуждена добираться пешком. Ее семья во всем полагается на автомобили (за исключением того, что в этот самый красный амбар за фруктами, кукурузой и лимонадом они ездили на гольф-каре). Идти — это так небезопасно, так беззащитно. Она идет и ощущает себя крошечной и слишком медлительной.
А еще — до странности, до дикости живой.
Она чует все: бассейны, собак, бродячего скунса, плохо спрятанную травку, розы; может по запаху различить сосны, апельсиновые деревья и дубы. Где-то воздух горячий, а возле озер и прудов — прохладный и влажный. Она идет мимо чьих-то окон и слышит музыку, а где-то (к несчастью соседей!) репетирует в гараже очень паршивая группа (от этих звуков Элла даже вздрагивает). Она перестает думать о себе как о чужаке и захватчике и воображает, что она дикое животное, слоняющееся по округе. Это помогает переосмыслить все: она не посторонняя, а часть этого мира.
Наконец-то их район. У них нет охранника в будке, зато есть кодовый замок на воротах и на калитке для пешеходов. Элла набирает номер, который остается неизменным уже лет пять (хотя подразумевается, что его должны менять каждые три месяца) и с облегчением выдыхает, когда двери распахиваются.
Наконец-то она в безопасности. Дома.
Ну, если не считать… дома ведь никогда не было безопасно.
Тем не менее чувство приятное, пусть и насквозь фальшивое. Чувство, что ты принадлежишь этим местам.
Дойдя до дома, Элла натягивает капюшон и перебегает из тени в тень. Свет не горит, дверь гаража закрыта. Папиной машины нет. Хонда Эллы стоит на траве, возле баскетбольного кольца — в том же состоянии, как и когда она ее оставила. Она достает брелок, но потом вспоминает, что при открывании сигнализация издает громкий звук. Шуметь Элле совсем не хочется, так что она выбирает на брелке металлический ключ, которым так редко пользовалась.
Добравшись до клочка азалий на подъездной дорожке, Элла замирает и старается удержать голову холодной. Да, папа, скорее всего, пьян и зависает у себя в «пещере» или уже спит в постели, но возможно, что он расслабленно курит сигару в джакузи на заднем дворе или смотрит новости допоздна. Она не чувствует мерзкий сигаретный дым (который мама каким-то образом уничтожала во время стирки) и не слышит ни единого звука. Должно быть, так чувствует себя мышь: маленькая, уязвимая, затравленная, принюхивающаяся, щурящаяся от света и прислушивающаяся так напряженно, что можно почувствовать, как дрожат волоски на ушках. Хищник близко. Возможно, он наблюдает за ней. Сердце выбивает неровное стаккато, а руки и ноги покалывает.
Сейчас или никогда!
В одну стремительную перебежку, двигаясь на цыпочках, Элла добирается до машины и возится с неудобным металлическим ключом, пытаясь в темноте попасть в замочную скважину. Ничего не видно, приходится достать телефон и посветить себе, чтобы отыскать эту чертову щель и провернуть ключ в замке. Когда дверь со скрипом открывается, Элла вздрагивает, бросается на сиденье и запирается изнутри.
Теперь она в большей безопасности. По крайней мере, отцу придется выбить стекло, чтобы добраться до нее.
За кратким облегчением следует вспышка реальных мыслей: отец вполне может выбить стекло, чтобы добраться до нее. Чтобы причинить ей боль.
Нет времени на странные и бесполезные мысли! Элла нажимает на кнопку и благодарно вздыхает, когда машина заводится: слава богу, она заправилась до того, как началось все это дерьмо. Улучив момент, она протягивает руку и залезает в сумочку, лежащую на полу. Нащупывает там бумажник и толстую пластиковую коробку, в которой таблеток хватит на три месяца. Теперь у нее есть даже ее «Нинтендо»[20], правда без шнура питания. Рюкзак и ноутбук должны быть в багажнике, да и «экстренную сумку» с вещами проверять нет смысла: у отца нет ключей от ее машины, ведь несколько месяцев назад она без его ведома выкрала их из ящика его стола.
Все, что требуется, чтоб ощутить, что мир хоть немного приходит в норму. Элла победно улыбается, хотя не улыбалась вот уже несколько недель.
Теперь нужно возвращаться к бабушке. У Эллы будет машина, и таблетки, и бумажник, а значит, она сможет заказать что-нибудь онлайн, если потребуется. Конечно, бабушка будет недовольна, но что она сделает — потребует отбуксировать машину обратно? В четырехместном гараже, во всяком случае, есть куда встать, ведь Рэндалл уехал и уже не вернется.
Она включает заднюю, чтобы выехать на подъездную дорожку. Фары не зажигает, чтобы яркий свет за окном не привлек отца. Машина медленно катится назад, двигатель едва слышно гудит, а она посматривает в зеркало заднего вида, чтобы не врезаться в почтовый ящик. Как жаль, что у нее нет машины поновее, оборудованной полноценной камерой заднего вида.
— Элла!
Она резко поворачивает голову и видит отца: он стоит на крыльце в боксерах и майке, за спиной — свет из холла, пробивающийся через открытую входную дверь. В руке зажата пивная бутылка. Должно быть, он услышал ее, хоть она и старалась вести себя осторожно. Отец выглядит худым и больным; их взгляды встречаются — а потом Элла дает по газам. Машина с ревом сдает назад, шина на что-то наезжает, когда она выруливает на дорогу. Элла переключает рычаг на коробке, не отрывая взгляда от отца: он бежит босиком, лицо исказила знакомая гримаса ярости. Замахнувшись, он со всей силы швыряет пивную бутылку, Элла снова давит на газ, машина трогается, виляя задом, боковое зеркало с хрустом проезжает по почтовому ящику. Бутылка разбивается, ударившись в машину, но по крайней мере все стекла целы.
В своем районе Элла хорошо ориентируется, ей знакомы все крутые повороты, а еще она избегает смотреть в зеркало заднего вида: не хочет проверять, преследует ли ее отец на своих двоих. Она проезжает короткой дорогой с максимальной скоростью, минуя все знаки «Стоп», и тормозит перед воротами, потому что сперва они должны открыться.
В лучшие дни это занимает примерно вечность.
В худшие дни — когда Элла опаздывает в школу или на работу, или вот сегодня — они открываются так медленно, что она слышит скрип собственных зубов. Элла смотрит в зеркало заднего вида, на телефон в подстаканнике, на ворота. Наконец, когда ей кажется, что приоткрывшегося расстояния уже достаточно, она медленно проезжает, подталкивая ворота собственной машиной. Вряд ли ее ждут неприятности, ведь хонде уже лет десять, — и к тому же отец сам швырнул в ее бутылкой.
Она сворачивает с главной дороги на небольшую площадку для остановки. Телефон в подстаканнике жужжит.
«Немедленно возвращайся, или я заявлю, что машину угнали».
Он явно выпил куда больше, чем кружку пива.
Выпил так много, что даже не собирается преследовать ее, — просто потому, что это выше его сил.
[20] Nintendo («Нинтендо») — производитель игровых видеоприставок.