— Я люблю плавать, — признает она. — Но я думала, что бабушка купит мне новое платье.
— Как-то раз она купила мне платье, и оно было такое колючее, что я изрезала его ножницами.
Сестра вздыхает и на шаг отступает, чтобы серьезно посмотреть на Эллу.
— Это очень плохо, Элла! Ты не должна так себя вести! Это неправильно!
Элла грустно посмеивается.
— Ага, это было плохо. Я не к тому, что надо резать вещи, когда злишься, просто у бабушки плохой вкус по части платьев для маленьких девочек.
— А можно я посмотрю планшет?
Она еще раз обнимает сестру напоследок (Бруклин щедро измазала ей шею соплями) и поднимается на ноги.
— Конечно, крошка. Только надень наушники, чтоб не разбудить спящего медведя.
— Какого еще медведя?
— Медведя по имени Бабушка! — Элла скрючивает пальцы, изображая когти. — Гррр! Время делать уколы!
— Не-е-ет! — хихикает Бруклин и убегает за планшетом.
Элла смотрит на нее и думает, какой бы выросла она сама, будь рядом кто-то постарше, кто защищал бы маленькую Эллу столь же свирепо, как она защищает Бруклин. Если б только ей не пришлось так стремительно взрослеть, чтобы настоящие взрослые, не дай бог, не заметили ее и не обидели.
Телефон жужжит, и она со стоном вытягивает его из кармана. Это либо очередное письмо от Хейдена, либо пост кого-нибудь из школьных приятелей, которые пытаются нагнать побольше ужаса. Элла раз десять писала маме, но ответа не было, и она уже почти потеряла надежду. Может, мама думает, что если прочитает о том, как плохо девочкам, то сорвется с места и приедет за ними. А ведь она твердо решила не возвращаться.
На экране слова, которых Элла так ждала.
«Я дома. Где вы?»
Но не от мамы.
Это отец.
Мгновение замедляется, растягивается до бесконечности. Все взгляды прикованы к Челси. Она не может отделаться от мысли, что, наверное, именно так чувствовал себя Франкенштейн, завидев на горизонте пылающие факелы. Она делает шаг назад, потом еще один, снимая шлепанцы. Дверь прямо позади. Если побежит, то еще сможет оторваться от толпы и добежать до угнанного грузовика. Руку Челси опускает в карман и нащупывает брелок от ключей.
— Постойте! — говорит женщина в тюрбане, вытягивая руки в успокаивающем жесте. — Давайте-ка все выдохнем. Сядьте по местам, и мы во всем разберемся.
Это… не совсем то, что Челси ожидала услышать, — не после того, как ее обозвали убийцей в новостях на местном ТВ.
— В каком смысле «выдохнем»? — интересуется серфер. Он совершает очень типичный мужской жест: делает шаг вперед, грудь колесом — и хоть он, наверное, на Библии мог бы присягнуть, что никому не собирается угрожать, но это выглядит угрожающе. — Разве мы не должны, ну я не знаю, типа связать ее и вызвать копов?
Но женщину в тюрбане этот парень явно не напугал. Она идет к нему, бесстрашно прямая, и Челси знает, что ей надо делать ноги, но этот инстинкт — замри! — заложен в ДНК, а в движениях женщины есть что-то завораживающее.
— Я прошу вас успокоиться, если хотите получить работу. Если нет, то дверь вон там. — Она склоняет голову набок. Челси все еще босиком, и она натянута, как оголенный нерв.
Если она повернется и побежит прямо сейчас, то успеет выскочить за дверь.
— Вы тоже присядьте, — добавляет женщина, обращаясь к Челси. — Если побежите, то я уже ничем не смогу вам помочь.
Последняя фраза повисает в воздухе, подразумевая, что если Челси останется, то ей помогут.
Боже, как бы она хотела, чтобы кто-нибудь ей помог!
Мышцы расслабляются, и она падает обратно на стул. Шлепанцы так и остаются лежать в центре комнаты — как и обувь парня-серфера. Женщина в тюрбане упирает руки в бедра и пристально смотрит на каждого человека в очереди, наблюдая, как один за другим они успокаиваются. Челси узнает выражение их лиц — беспомощное смирение: как и ей самой, им необходима эта работа.
— Я сейчас пойду туда, — женщина указывает на металлическую дверь, ведущую в глубь здания. Наверное, где-то там и проводят собеседования. — Любой из вас может уйти, если захочет, если вам страшно, — ведь тут наверняка есть зараженные люди. Самообладание и способность общаться с людьми необходимы, если хотите у нас работать, так что если испытываете недостаток того и другого, то сделайте одолжение — покиньте это место. И я не хочу видеть, что кто-либо прикасается к телефону, пока мы не разберемся с этой ситуацией.