Последний пират: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Я не хочу выть серым волком в лесу! Да и сам ты не волк.

— Почему волк?! Я хочу, чтобы человек был свободной птицей. Чтобы не был он ни салакой в сетях, ни волком в лесу, а был бы вольной чайкой над морем!

— Ого, так уж и чайкой над морем! Вот чудеса — слышать такое, неужто наш старик уже и крылья прирастил себе к лопаткам? — подковырнула Пярта, моя теща.

— Ты, старуха, не лезь поперек, когда твой муж суженый с твоим милым зятем-пиратом о мирских делах толкует. Ты Ирму учи, когда она придет к тебе за чесалкой или ножницами для овец.

Все это сказано было, правда, моей теще, но задевало-то больше меня, вот, мол, не может справить жене такую мелочь. Но я не дал сбить себя с толку этими намеками-упреками и сказал:

— Чайка над морем? А далеко ли и высоко ли эти крылья унесут твою чайку? За облако — не дальше. Там, за облаком, этот простор только начинается, за облаком луна да звезды. К ним-то и устремляется человек, мощный мотор несет его. Вот что такое твоя салака в энергосети, пчелка в улье. Этак высоко и далеко за ним никогда не угонится ни чайка, ни орел.

— И не нужно. У чайки на этом земном пятачке право первородства и благословение отца родимого. Чайка может лететь куда захочет, а у человека ноги в сетях и границы под носом. У чайки нет ни границ, ни сетей, чайка вьет гнездо где захочет.

— Только ежели волк ее гнезда не разорит.

— Волка она не так уж и боится-то, она боится человека. Человека боятся все — птицы в небе, звери в лесу, рыбы в море. Человек и самого себя травит порошком, портит воздух атомной пылью, сливает в море свои помои.

— Эх, а наш старик все о том же! Плешь ему проела хорошая жизнь, вот он и ворчит, — сказала Пярта, моя теща, и прибавила: — Сети, сети! Какой тебе от них вред? Свет хотят провести в дом — он не дает, знай чадит коптилкой. А откуда у тебя и керосин-то, ведь тоже из сети, в торговой сети куплен! Щепи лучину и высекай огонь из кремня, — спички тоже из лавки. Сети? Когда же это раньше ты за рыбу такую твердую плату получал, как нынче? Когда это раньше у тебя такая тонкая рыболовная снасть была, как теперь? А все ворчит!

— Я еще не договорил! Хейно сказал в конторе после речи этого прораба, что, мол, теперь мы в сети. Я-то не ходил «спасать» латышей…

— Ты, Хейно, не слушай этих его стариковских выдумок. Он и мои мысли пытается читать, и сны угадывать, но редко когда в точку попадает.

На сей раз попал-таки в точку, подумал я, но, конечно же, вслух ничего не сказал.

«Чечевичную похлебку», которую гнали на наш маленький остров повисшие между морем и облаками провода, вкушали на Ухте, как и всюду на земном шаре, — вкушали, пожалуй, с еще большим удовольствием, потому как она приблизила к нам прочий свет белый. Еще «букаву-вольф» помогал иным нашим невестам варить кофе и гладить салфетки под кофейные чашечки не допотопным утюгом с углями. Теперь же, получая ток с материка, все наперегонки принялись закупать электроприборы.

Вскоре в каждой второй семье Ухты был холодильник на кухне, в каждой третьей — стиральная машина в бане. И если всего этого еще не было в каждой рыбацкой семье, то не из-за энергосети, а по вине сети торговой. В колхозном коровнике работал доильный агрегат, в ремонтной мастерской точили, пилили, сваривали, сверлили и совершали еще десяток работ с помощью того же тока, который приводил в движение моторы и освещал квартиры в Таллине, Ленинграде, Риге, Вильнюсе, Пскове, на Сааремаа. Да и на Сяарепанге, в волости бывших пиратов, небось горел тот же свет, — в зале Тынне, уставленном подпорченными морской водой зеркальными трюмо, хотя сам старый Юри, как я слышал, коротал свои дни на другом конце планеты, в Новой Зеландии, при свете тамошних ламп.

Если кто еще и талдычил о праве первородства Исава и о независимости Ухты, так это мой тесть, старый Кибуспуу. Однако Пярта, теща, произвела революционный переворот и в самом доме Кибуспуу, отнесла керосин на чердак, где лежал всякий хлам, и велела провести в дом электричество. Тесть, пожалуй, ответил бы на это контрреволюционным мятежом, будь он помоложе. Но теперь такое намерение в нем только теплилось.

Чтобы совсем охладить его пыл, мы с Ирмой подарили старикам холодильник, купленный по знакомству в Пярну. Я сначала думал, что это может только подлить масла в огонь, но тесть лишь засопел, когда теща в ответ сунула внукам Танелю и Тийу, которые тоже пришли передать наше подношение, теплые вязаные варежки. Этак же сопя, старый Кибуспуу нарезал зимой льда, свез его к погребу и засыпал опилками. Продуктов, которые Пярта держала в холодильнике, тесть не ел, от них-де шел «чужой» запах. Свою же еду он хранил в погребе. Так вот и ели тесть с тещей на разных концах стола, а спали в одной постели. Хлеб оба брали из одного шкафа, а приварок и прочее тесть носил из погреба, теща — из холодильника. В открытую не ссорились, ели молча, будто сидели по обе стороны стола двое немых.

И все же снова пришло в Ухту время, когда Пярте пришлось перетаскать свои маслобойки и кадочки из холодильника в погреб. На Ухте не было трамваев, троллейбусов, метро, так что здесь не произошло такого переполоха, как где-нибудь в большом городе, когда временно прерывается подача тока. Но «чечевичная похлебка», притекавшая на Ухту с материка, стала и для ухтусцев лакомым блюдом, и люди частенько поглядывали на материк, не появляются ли оттуда монтажники, дабы снова поставить снесенные дрейфующими льдами столбы. Нам, ухтусцам, самим с этим делом было не справиться. Как когда-то Пярте, моей теще, пришлось тащиться со стенными часами к часовщику на материк, так и теперь мы надеялись на помощь с материка. Юго-западный шторм нагромоздил на мели между Ухтой и материком высоченные ледовые кучи, и, пока-то они растают и пока-то поставят новые столбы, пройдет не одна неделя. А до тех пор пришлось нам обходиться своим умом-разумом и запасами.

Я, конечно, немедля пустил в ход «букаву-вольф» — и не без тайного удовольствия. Запустили мотор и для колхозной конторы и дали свет нескольким семьям ухтусцев. Потом сломалась одна шестеренка, запчастей не было, и Ухта снова погрузилась в темноту. Отыскали в старой завали керосиновые лампы, и не я один ходил к старому Кибуспуу снова занимать керосин. Видел бы ты, Ааду, как он черпал керосин из заветной бочки и без единого лишнего слова переливал в бидоны нуждавшихся. И никому не напоминал о «чечевичной похлебке», притекавшей по проводам с материка; одним словом, отливая мне керосину, не вякнул об Исаве и человеческом праве на первородство. Разговорчивый раз-два в году, тут Кибуспуу и вовсе превратился в молчуна. Но без слов было еще яснее, о чем старик при этом думал.

Пролив на две недели был забит льдами, на материк не попасть ни в лодке, ни пешком. Потом кончился в Ухте и керосин, и нескольким семьям невольно пришлось перейти на свечи или даже на прадедовские лучины. Мужчины постарше выискивали в поленнице полено с ровными волокнами, раскалывали его потоньше, клали сушиться к печи и на следующее утро расщепляли его. Тем, кто помоложе, да и мне (а было мне тогда тридцать два), это искусство давалось нелегко: лучины из-под наших ножей выходили неровные, сучковатые.

Пора лучинного света длилась на Ухте недолго. Вскоре наши дома снова засверкали, как в Пярну, Таллине, Риге и в квартире этого латышского капитана, чей траулер я «спасал». И слаще, чем когда-либо, была для нас эта «чечевичная похлебка», пришедшая к нам с материка. Вокруг возведенных заново столбов высокого напряжения мы наворочали гранитные глыбы, чтобы и самый грозный дрейфующий лед рассыпался о камни.

Мы получали рыболовные снасти из тончайшей капроновой нити и позаботились о том, чтобы школьная сеть, сеть здравоохранения, торговая сеть не забывали о нас, рыбаках. Потом настал день, когда наш маленький колхоз решил объединиться с соседним большим колхозом на материке, который мог замахнуться даже на то, чтобы посылать свой траулер в Атлантику.

На объединительном собрании мой тесть не проронил ни слова, не голосовал ни «за», ни «против», и даже когда спросили, кто воздержался, тоже не поднял руки. Снова, по его разумению, ухтусцы продали толику своего первородства за чечевичную похлебку, потеряли самостоятельность. Но старый Кибуспуу считал в то же время, что он бессилен изменить ход событий. Не может же он запретить ветру дуть и дождю лить, хотя это порой и надобно весьма.

Мне, сыну Лийзи, предложили в большом объединенном колхозе опять же место председателя. То ли всерьез, а может быть, и так, из вежливости, потому как другой кандидат тоже прошел войну, только офицерские погоны свои заслужил в полковом обозе. Я пошел на войну рядовым, рядовым и кончил. В бумажных делах он был, конечно, ловчее, а как ловить рыбу — лучше знал я. Я уже был почти согласен принять должность и переселиться на материк. Зарплата в большом колхозе повыше, да и в смысле учения детей на материке было лучше — в ухтуской школе всего четыре класса. Но, перед тем как я хотел дать окончательное согласие, однажды вечером заявился ко мне Кибуспуу с пучком лучин под мышкой. На сей раз он был разговорчив.

— Так что ты, зятюшка из пиратской волости, стало быть, уходишь? Их Ухты? В Ухте был король королем, а там…

— Каким королем я здесь был! Разве королю лучину дарят?!

— В старину дарили, когда другого света не было. Да и теперь-то кто знает наперед! Запустят атомы и водород, не будет больше ни столбов, ни проволоки. Будет у тебя по бедности хоть сухая лучина…

Случись вдруг война (избави нас небо от такой страсти!), не думаю я, что бывший обозный офицер сможет лучше руководить колхозом, чем на горбу своем перенесший войну рыбак-рядовой. Говорят, бахвальство дурно пахнет, но и в нашем объединенном колхозе большинство колхозников не считало, что я хуже другого кандидата. Но кое-что отбило у меня охоту к председательству. А именно то, что старый Кибуспуу и сейчас еще считал меня пиратом. Правда, не очень крупного калибра, ведь в маленькой Ухте не было и возможности стать «спасателем» большого масштаба. Большой же колхоз и возможности давал больше, так что старик опасался за меня. Сам-то он, спасая чужое добро, никогда не зарился на него. Лучше уж мерцанье лучины, чем большущий свет «букаву-вольфа». Когда старый Кибуспуу помогал кому-нибудь, то левая его рука и впрямь не знала, что делала правая. Мои же обе руки, когда я спешил на помощь другим, тянулись что-то урвать и для себя.

Мой тесть родился, жил и умер на Ухте, редко нога его ступала куда-нибудь еще. Его не прельщали далекие дали, он боялся большого мира, сетей его и хитросплетений.

Я же из другого теста, у меня приключения и пиратские замашки в крови, хотя это и не каждому бросается в глаза. Лет двести назад на каком-нибудь корабле под черным флагом я был бы заправским пиратом, а случись в те времена попасть мне в услужение к какому-нибудь ученому мужу, я, пожалуй, по ночам тайком оглядывал бы в подзорную трубу звездное небо и наверняка открыл бы новое светило.