Последний пират: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ты советовал мне, Ааду, взяться за перо и описать эту пиратскую историю, которую я рассказал тебе прошлой осенью на пристани Виртсу. Осенью мне было не до того; когда же зимой наш траулер сковало льдом под Ригой, все уехали домой, а я остался на корабле за вахтенного, пришло самое время. И тут мне стало ясно, как божий день, что одно дело рассказывать свою байку так, от нечего делать, и совсем другое — переложить ее на бумагу. Когда рассказываешь, слов полон рот, для бумаги же никак не подыщешь нужного. Несколько лет я был председателем колхоза, писал акты и доклады, а вот чтобы настрочить свою историю, рука, того, дрожит… Немало я прочитал историй, написанных другими, — прочитал дома, на островке Ухта; у меня вообще изрядная библиотека о рыбаках. Да и здесь, в рубке траулера, под рукой дюжина книг, хотя сам я никогда еще не писал ни строчки для печати. Но, ежели ты считаешь, что дело стоящее и с изюминкой, поменяй имена, поправь что, коли нужно, и пусти под своей фамилией.

Это случилось в те времена, когда на нашем островке еще не было электричества и председателем рыбачьего колхоза, первым председателем, был я, Хейно Окиратас, сын Лийзи.

«Случилось» — не совсем подходит здесь, потому как на маленьком нашем островке, насколько мне известно, никогда не случалось ничего такого, чтобы молва разнесла это далеко за пределы самой Ухты. Но и в уединенных местах и безо всякой молвы происходят дела, надолго оседающие в памяти очевидцев, хотя посторонние о них ничего не знают. Да иной раз и лучше, чтобы люди не трезвонили ни о событиях маловажных, ни об уединенных местах. Я вот уже почти четверть века примаком на острове Ухта, но никогда еще не слышал, чтобы коренные ухтусцы жаловались, что-де их островок малоизвестен и незаметен. И пожалуй, как раз из-за малости и уединенности Ухты ее миновало не одно тяжкое испытание. Скажем, последняя война.

Когда в 1941 году осенью немцы захватили эстонский материк и острова, Ухта показалась им пунктом столь незначительным, что они даже не разместили на ней своей охраны, как это произошло на более мелких, но близких к открытому морю островках. Узкая низкая безлесная полоска острова, десяток-другой рыбацких домишек, разбросанных здесь и там, школа, бакен с мерцающим огнем и полдюжины ветряков — все это было как на ладони, если смотреть с материкового побережья. Какую туда еще охрану! Главное, чтобы вовремя сдавали рыбу.

Я, уроженец Сааремаа, попал на Ухту в октябре сорок четвертого, когда Сааремаа был еще в руках немцев. Дважды меня задевали пули: первая под Великими Луками вошла в правое плечо, вторая на нарвском плацдарме ужалила в левую ногу. Меня демобилизовали из Эстонского корпуса и поставили заведовать рыбным пунктом. Вояка из меня был уже неважный, но на уединенном островке я пригодился. Тут на рыбном пункте я и увидел Ирму, а потом мы поженились; тут на островке родились Танель и Тийу. А когда двадцать лет назад на Ухте основали колхоз, Хейно Окиратаса выдвинули в председатели. Хейно Окиратаса, сына Лийзи.

Ты усмехаешься, что здесь, в письме, я задел свою старую болячку. Я тоже смеюсь, хотя это место и сейчас еще малость свербит. Тогда-то оно свербило сильно, даром что за спиной у меня остались и старое время и война. Чертовски здорово было мне тогда — меня, а не кого другого, меня, сына Лийзи, выбрали председателем. И сын Лийзи стал доказывать, что он достоин этого имени и чести…

Если эти мои строчки в самом деле дойдут до людей в напечатанном виде, читатель может озлиться и спросить: к чему, мол, такое длинное вступление, когда же начнется сама пиратская история? Минутку терпения! Я сам ведь и был тем пиратом, тем корсаром! Не рассказав о себе, я бы только запутал всю историю.

Мне исполнилось десять, когда мать определила меня пастушонком к Кангру, хозяину из нашей деревни. Я был не ленив, хотел зарабатывать свой хлеб честно, чтобы хозяин не ворчал. Да разве же грешник не поскользнется, особливо когда у него сильное влечение к чему-то…

До школы, семи лет, постиг я грамоту, с этих пор и посейчас книга стала самым большим искушением в моей жизни. У Кангру было много книг, хозяйская дочь училась в гимназии, она порой давала мне книжицу с собой на пастбище. Из гадкого утенка вырастал лебедь с сильными белыми крыльями, а пастушонок, уткнувшийся в книжку, когда его овцы пировали на зеленях Пээтера Круусааука, получал от матери взбучку по наказу хозяина.

Тринадцати лет я работал уже на другом месте. Батраком у Яана Сяйнасте на разных полевых работах. Соседский батрак, когда пахал, не выпускал самокрутки изо рта, говорил, бывало, что негоже жать без сугрева. И это не так уж нравилось хозяину. Меня к табаку никогда не тянуло, ни тогда, ни позднее, но было свое пристрастие и у меня, батрачонка. Пахал я и читал «Принца и нищего»: вожжи на шее, книга в руке, а сам шагаю за плугом. Белолобый смирен, тащится размеренным шагом — борозда и страница, страница и борозда. Когда хозяин увидел, крякнул, а я — книжку за пазуху, под рубаху, поближе к сердцу. Скорее уж принцем, чем нищим, я казался себе, ведь и я, «страшилище» безмужней Лийзи, в мечтах видел себя королевским сыном.

На отмели Сяарепанга был я у старого Юри Тынне батраком, следил за мережами. За год до конфирмации и еще три года спустя. Сяарепанга во время прилива — остров, а при отливе становится полуостровом, куда по узкой двухкилометровой косе можно пройти, не замочив ног. С давних времен стояли тут три хутора — Выркеая, Кивинука и Тынне, — но ни на одном из них не держали петуха и кур. И не столько потому, что по весне морские птицы несли яйца на Сяарепанге почище кур, сколько из-за туманов. Есть двоякого рода туман: один — вроде ваты, глушит голос, а другой — пореже, который далеко разносит эхо. В тумане на мысу отмели Сяарепанги садились на мель корабли. Если бы пел петух и подавал знак, что земля близко, у мужиков с Сяарепанги отпала бы возможность помогать потерпевшим, особливо же спасать груз с кораблей. Кто знает, так ли уж не любили на Сяарепанге петухов, но «спасать» было здешним обычаем. И ежели Яак Тынне придерживался подобных взглядов, чего ради было ломать обычай его сыну Юри, человеку уже в летах?

На мешках же Тынне, да и других семей Сяарепанги, на мешках для зерна и муки гордо стояли печатные буквы: «Canadian Weat» [1], на иных кузнечных инструментах Тынне было клеймо: «City of Chester» [2], и было известно, что они даны в вознаграждение деду нынешнего хозяина сотню лет назад, когда он на своей лодке спасал на отмели Ва́намасина английское парусно-паровое судно. Спасение «Зеркального корабля» оставило воспоминание в виде трюмо, малость подпорченных морской водой, но невиданно больших, с богатой резьбой на рамах; они украсили все четыре стены от пола до потолка в зале усадьбы Тынне. А про то, что мужики Сяарепанги спасали и корабли с сахаром, и корабли с солью, и суда с дорогим товаром, говорили яснее ясного не только мешки с печатными буквами, но и женские сундуки и приданое невест.

На Сяарепанге у каждой семьи был свой ветряк, о котором люди из прочих прибрежных деревень говаривали с долей зависти, что только жернова взяты с материка, все же остальное добыто на море — от глыбистых опор до самых крыльев.

В первую осень, когда я жил на батрацких хлебах у Тынне, однажды в ноябрьскую ночь море нанесло на берег кучи всяких досок и брусьев. По закону все это следовало продать с аукциона, а деньги отдать владельцу груза или государству. Чтобы не обидеть закон, два-три воза в самом деле пустили с молотка. А большая часть без всякого аукциона попала в просторные сараи Тынне, Выркеая и Кивинука.

На следующую осень я помогал хозяину спасать один корабль, наскочивший на мель. Все так же — в туманную погоду и без петушиного пенья.

— Хейно, вставай! Слышишь?

Я, конечно, сразу вскочил, оделся и готов был идти. И уже во дворе услышал кое-что еще. Слабый, очень слабый ответный жалобный всхлип штормовой рынды.

— На отмели Ванамасина, — по звуку определил Юри курс и завел мотор.

Когда мы добрались до места, буксир Балтийского спасательного общества уже норовил подплыть к потерпевшему бедствие судну и бросить ему конец. Потерпевший датчанин — маленькая двухмачтовая моторно-парусная «Анна Доротея» — сбрасывал со штирборта палубный груз за борт и пронзительным ревом отгонял спасателя. Корабль спасательного общества, конечно, мог бы стащить датчанина с мели, но плата за спасение была обычно так велика, что владелец все равно оставался без судна. Лучше уж управиться своими силами, если к тому же погода — благодать, течь пустяковая и тебе готов оказать помощь не очень жадный спасатель, что выплывает из тумана и кружит возле тебя.

Вскоре возле потерпевшего датчанина появились и другие мужики Сяарепанги — Кивинука и Выркеая, а часа через полтора плавала целая стая спасателей и с других берегов. Все знай предлагали свою помощь и, толкаясь, сбрасывали с палубы за борт доски и брусья. Были и такие, что пугали датчан приближением шторма и порывались рубить ванты и мачты. Кораблю-де, наскочившему на рифы, гораздо спокойнее при шторме, когда он без такелажа. Но тогда он не сможет своими силами избавиться от спасателей. Некоторые датчане, возившиеся у помпы, и вправду струхнули, но невысокий коренастый капитан оказался хладнокровным — спасателей рубить ванты не пустил. У капитана уже был уговор с Юри, да и свой план в голове, как снять судно с рифов. Течь в носу в штирборте, к счастью, не затронула трюмного груза. До пробоины дотянется и плотник со своим инструментом. Ведь палубный груз со штирборта выброшен за борт. Потерпевшее судно немного всплыло, но еще не так, чтобы совсем сойти с рифа. Мы с Юри отвезли в лодке якорь от бакборта потерпевшего сотни на две метров влево, закрепили его за донные камни, а другой конец швартова — к лебедке, и моторная лебедка стала тянуть судно. Затем так же был оттянут в море другой якорь, с кормы. И снова швартов к лебедке, и вот наконец «Анна Доротея» вырвала-таки свое чрево из когтей рифа и своим ходом, кормою вперед, двинулась в открытые воды.

А то, что спасательные работы эти не обошлись без приличного воздаяния Юри, можно было видеть по тому барахлишку, которое перекочевало с корабля в его лодку. Сколько крон или фунтов стерлингов отсчитал ему капитан, мне неведомо, но Юри ходил в город менять их.

И все же Юри было не до песен, когда мы вечером шли в тарахтящей лодке обратно на Сяарепангу.

— Хороший мотор, — то и дело повторял он про себя. — До чего же сильный!

— Ничего, тянет, когда уход есть, — сказал я, думая, что хозяин хвалит мотор своей же лодки. Но ответ Юри был для меня полной неожиданностью.

— Дурень! Все ночи напролет и по воскресеньям в книжки носом зарываешься, а все ж таки дурень! Много ли у этого лошадиных сил — всего-то десяток. А в том, которому мы помогли уйти, считай, две сотни! Поставить такой на молотилку или пилораму — вот бы запел.

И немного погодя:

— Случись сегодня волна малость повыше, он бы не ушел…

О моторе «Анны Доротеи» Юри скорбел долго, словно он уже достался ему, но потом ускользнул из рук по какой-то несправедливости.

Вот уж пират так пират, мелькнуло у меня в голове. Нисколько не лучше тех спасателей, которые при зеркально гладком море хотели было рубить ванты на «Анне Доротее». Только не причислял я тогда ни себя, ни Юри к тем или другим. Их страстью была нажива, богатство, потому как богатого уважают все, против богатого не пойдет ни церковь, ни суд. Богатство, пожалуй, пригодилось бы и мне, чтобы учиться дальше самому, учить брата, да и матери помогать. Но, поскольку для меня средняя школа так и осталась мечтой, — хорошо еще, что Ээро в нее поступил, — страстью моей было и есть чтение, книга, в которой я надеялся найти ответы на те вопросы, на которые люди, и богатые и бедные, коих я знал, не могли ответить или даже не хотели, как моя родная мать. И чтобы я тогда считал себя таким же пиратом, как другие, избави боже! Юри был пират и, как я понял позднее, зарился в мыслях на мотор «Анны Доротеи» не столько ради пилорамы, сколько из-за нового парусника, одним из акционеров которого он был и постройка которого началась в следующем году на мысе Папираху. Я-то был всего-навсего батраком Юри и должен был делать, что велел хозяин. И никакой прямой выгоды мне в тот раз от аварии «Анны Доротеи», от несчастья ближних, не было. Хотя что-то все же перепало, с той поры права мои на хуторе Тынне вроде бы странным образом возросли, хотя хозяин и обозвал меня дурнем.

Помнится, в воскресенье перед историей с «Анной Доротеей» я принес из библиотеки Общества просвещения «Мартина Идена» и взахлеб читал до полуночи, как Мартин, несмотря на бедность, пробивал себе путь к образованию. Но потом произошло то, что всегда происходило на хуторе Тынне с моим ночным бдением за книжкой: слышны мягкие шаги, и, прежде чем я, вперившись в книгу, успеваю захлопнуть переплет, в батрацкую входит заспанная, зевающая матушка Тынне. Входит и ворчливо говорит:

[1]

[2]