Избранные циклы романов о любви. Компиляция. Книги 1-11: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

– Женя? Нет, никогда… Откуда узнала? Наверное, зашла в школу и спросила. Ее там многие помнят… Да… Я подумаю об этом…

После ухода из кафе мы двигались к моему дому каким-то нерациональным, идиотски-замысловатым путем. Хотелось, чтобы он поскорее сказал все, и мы расстались.

Но Вадим явно тянул время.

– Скажите, Анджа, а вы вообще любите детей? Я слышал, что учителя, особенно долго проработавшие в школе, зачастую детей просто ненавидят. Неужели это правда?

– К сожалению, да. Разумеется, это случается не сразу, и лишь при известной изначальной предрасположенности.

– Предрасположенности?

– Да. Такая своеобразная аберрация цели. Видеть в учениках не детей, а материал для учебного процесса. Понимаете? Такие учителя часто произносят фразы типа: «Моя цель – научить детей различать синонимы и антонимы (или доказывать теоремы, или знать содержание „Войны и мира“ или еще что-нибудь), а вот Иванов (Петров, Сидоров) мне это делать мешают…» То есть двадцать девять человек согласны быть материалом для учебного процесса (или, скорее всего, им просто наплевать), а вот тридцатый категорически не согласен, и изо всех своих слабых силенок тщится, выпячивает свою личность, причем, личность-то, как правило, несчастная, нездоровая, а то и действительно с серьезными, даже социально опасными нарушениями… Ну, вот здесь-то и должна начинаться наука педагогика. А она здесь кончается, и бедная учительница тщится объяснить классу синонимы, а Иванов тщится… и мешает ей, и она ненавидит Иванова, а он – ее, и все это тянется годами, а Ивановых в каждом классе – три-четыре штуки, и все это безумно муторно, скучно, и лишено даже намека на творчество, потому что дети-то – это на самом деле совсем не материал, и в глубине души никто из них быть материалом не хочет, а Иванов – он просто аккумулирует в себе этот процесс, вызывает, можно сказать, огонь на себя, такая у него роль в классной популяции, и учительница , конечно, подсознательно чувствует, что дело совсем не в Иванове, а в ней самой, и в конце концов начинает ненавидеть не только Иванова, но вообще всех учеников, потому что невозможно же ненавидеть себя, от этого совсем можно с ума сойти, а времени ни на какое самопознание у учителей нет, потому что надо брать очень много уроков, чтобы деньги заработать на жизнь, и объяснять синонимы…

– А вы-то, вы – Анджа?

– Я? Я, честно сказать, даже вопроса не поняла. Люблю детей? Как это? Всех разом? Но они же не клонированные, как та овца! Каких детей?

– Ладно, спрошу по другому. Каких детей вы любите?

– Разумеется, умных, здоровых и красивых. Вы шокированы? Ради бога! Ненавижу лицемерие. По-моему, глупость, болезнь и уродство вызывает чувство отталкивания у любого нормального человека. Все три вещи – реальность, и с этим, конечно, приходится мириться. Но, когда речь идет не о социальном гуманистическом лицемерии развитого демократического общества, и кого-то действительно тянет ко всему этому, то мне кажется, что у него самого что-то сильно не в порядке. Наверняка слышали, была такая монахиня – мать Тереза. Умерла совсем недавно. Почти святая женщина, лауреат всех возможных премий мира и милосердия. Всю свою жизнь она ездила из одного места, где люди болели, гибли, голодали, в другое и помогала чем могла – лечила, кормила и все такое. Совершенно бескорыстно, естественно… Вы испытываете чувство восхищения? А вот мне всегда что-то мешало. Пусть это кощунство, но я читала про нее восторженные статьи и думала: что же это такое у нее там в душе делается, что она всю свою жизнь проводит прямо-таки в гуще людских несчастий? Была ли она когда-нибудь на празднике, на свадьбе, на карнавале? Умеет ли она вообще радоваться чужой радостью также, как вроде бы сочувствует чужой боли? И сочувствует ли она, или атмосфера людских страданий – просто ее естественная среда обитания? Ну, как для кого-то – богема, для кого-то – исследовательская лаборатория с ее атмосферой научного поиска, для кого-то – армия… Я знаю, что такую точку зрения невозможно одобрить, но вы, по крайней мере, понимаете, о чем я?

Так вот, я люблю умных, здоровых и красивых детей. Но если я вижу, что НЕумный, НЕздоровый и НЕкрасивый ребенок своей волей, силой, желанием делает шаг в сторону красоты, ума и здоровья, то я готова придти ему на помощь во всех возможных для меня формах. И все достижения на этом пути (и, разумеется, самих детей – носителей этих достижений) я ценю куда больше врожденного ума, красоты и т.д. Я ответила на ваш вопрос?

– Вы победительница, Анджа…

– Ничего подобного. Наоборот – в сегодняшнем мире я не могу выиграть. У меня нет для него рецепторов. Я равнодушна к еде и одежде. Практически не употребляю косметики. Во мне отсутствует утонченность. У меня на ногах растут волосы, и я их не брею. Я никогда в жизни не стриглась в салоне и не делала полноценный маникюр…

– Да, существует целый класс особей женского пола с ослепительно бритыми ногами и тому подобными аксессуарами. Если рассматривать утонченность по этому вектору, то ее вершиной является итальянский ватерклозет.

– Между прочим, ватерклозет – одно из гениальнейших изобретений человечества.

– Согласен. Вышеупомянутые особи женского пола – тоже. Они – утешительный приз для мужиков, которые свернули с пути и потерялись где-то в самом начале…

– Потерялись – где? В начале – чего?

– В начале своей собственной жизни… И потом – разве это так уж важно? Человечество всегда цеплялось за свои иллюзии куда более отчаянно, чем за добытые трудом и кровью истины. Есть ли смысл бежать впереди паровоза?

– А что же, с вашей точки зрения, следует делать?

– Все время отдавать себе отчет в том, что происходит, и следовать своим путем.

– Жить без иллюзий?!

– Помилуйте! Разве я похож на садиста? …А так называемая интеллектуальная утонченность зачастую попросту прямой блеф. И вот вам блестящий пример. Где-то в начале тридцатых годов в Париже издали томик сочинений Кафки. Тиражом всего в тысячу экземпляров. Спустя несколько лет Париж заняли фашисты, объявили Кафку вредным писателем и повелели изъять из магазинов и уничтожить остатки тиража. Остатки изъяли. Их оказалось 800 штук. Впечатляет?

– В чем вы хотите оправдаться, Вадим? В том, что не читали Кафку? Не надо, я его тоже не читала…

– Я ни в чем не хочу оправдаться! – в заледеневших глазах метнулось и пропало безнадежное мужское бешенство.

Я подумала о том, что раньше, когда жизнь интеллекта была чуть менее цивилизованной, а жизнь чувств более первобытной, подобные разговоры могли, пожалуй, становиться захватывающе интересными. Вспомнить хотя бы мушкетеров… Переведя дух, я в упор взглянула на Вадима. Его глаза, так поразившие меня в предыдущую встречу, казались самыми обыкновенными. Мне показалось, что он мысленно подбирает новую «умную» тему, и я испытала по этому поводу легкий приступ настоящей паники. К счастью, мы уже подошли к моему дому.

– Всего доброго. Спасибо за кофе, – я старалась, чтобы облегчение не слишком явно звучало в моем голосе.

Внезапно Вадим резко обнял меня, прижал к себе и поцеловал в губы.

Я отстранилась и взглянула на него с понятным изумлением, не испытывая от случившегося ни отвращения, ни восторга. Лицо у Вадима было совсем не служебное.

Потом он повернулся и, не говоря ни слова, быстро ушел, практически убежал.