Голоса животных и растений: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Божественное творение! — вырвалось у меня после затянувшейся паузы.

— Мы с тобой любуемся, когда летит очаровательная урания или, скажем, сатурния комета. Ты вот даже радуешься… А где-то, быть может, люди будут плакать! — с неожиданным укором, но и с шаловливой улыбкой на лице произнес Пьер. — Теория хаоса, стремления к беспорядку и от беспорядка к равновесию, глубинной взаимозависимости хаоса и порядка утверждает, что взмахи крыльев летящей бабочки могут вызвать ураган на другом конце планеты. Согласно этой теории, большинство явлений — следствие крайне сложных комплексов причин. Физики хаоса всерьез уверяют, что «взмахи крыльев бабочки в Японии могут вызвать снежную лавину в Перу», а социологи хаоса доказывают, что движение женских ножек по Уолл-стрит вполне может стать причиной биржевого кризиса. Хаос, случайность разрушительны, но и необходимы для рождения всего нового. Любое событие, любой процесс протекают на грандиозном фоне головоломного переплетения случайностей, каждая из которых имеет свои вероятные последствия. Благодаря синергетике (теории самоорганизации) их даже можно прогнозировать. Так что вот, запиши мой первый взнос: осел, помотав два-три раза головой, способен сотворить циклон, даже не узнав об этом. Не так уж они и безобидны, твои ослы.

Конечно, гипотеза о связи между играми ослов и циклонами нуждается в тщательной научной проверке. Но и годы спустя я удивлялся самой мысли Пьера. Все-таки весьма многообразны формы влияния ослов на нашу духовную и материальную жизнь, на состояние природы. Ослы даже помогали людям выигрывать войны и, наоборот, становились виновниками поражений. Подобное случилось во время похода персидского царя Дария на скифов, живших у Понта Эвксинского. Геродот красноречиво описал эту военную кампанию. Скифы долго не принимали сражения, заманивая персов из страны Невриды в свои земли. Не выдержав такой изматывающей тактики, Дарий послал гонца к царю скифов Иданфирсу со следующим посланием: «Чудак! Зачем ты все время убегаешь, хотя тебе предоставлен выбор? Если ты считаешь себя в состоянии противиться моей силе, то остановись, прекрати свое скитание и сразись со мною. Если же признаешь себя слишком слабым, тогда тебе следует также оставить бегство и, неся в дар твоему владыке землю и воду, вступить с ним в переговоры».

Ответ Иданфирса ошеломил персидского царя необычностью логики. «Мое положение таково, царь: я и прежде никогда не бежал из страха перед кем-либо, и теперь убегаю не от тебя. И сейчас я поступаю так же, как обычно в мирное время. А почему я тотчас же не вступил в сражение с тобой — это я также объясню. У нас нет ни городов, ни обработанной земли. Мы не боимся их разорения и опустошения и поэтому не вступили в бой с вами немедленно. Если же вы желаете во что бы то ни стало сражаться с нами, то вот у нас есть отеческие могилы. Найдите их и попробуйте разрушить и тогда узнаете, станем ли мы сражаться за эти могилы или нет. Это о сражении. Владыками же моими я признаю только Зевса и Гестию, царицу скифов».

В последовавших баталиях конница скифов неизменно обращала в бегство конницу врага. Страшились же скифы персидской пехоты. Она атаковала по ночам. Геродот писал о весьма удивительных явлениях, которые благоприятствовали персам и мешали скифам при их нападениях на стан Дария, а именно о реве ослов и о виде мулов. Ведь во всей скифской земле из-за холодов вообще не водились ослы и мулы. Поэтому ослиный рев приводил в смятение скифскую конницу. Нередко во время нападения на персов скифские кони, заслышав ослиный рев, в испуге поворачивали назад: в изумлении они поднимали уши, так как никогда прежде не слыхивали таких звуков и не видывали подобной породы животных. Впрочем, это обстоятельство лишь короткое время помогало персам на этой войне. В конце концов Дарий понял, что скифов ему не покорить. Чтобы тайно покинуть их землю, он прибег к хитрости. Он приказал ночью, как обычно, развести костры, оставить около них изнуренных воинов, уже совершенно не способных переносить трудности, привязать всех ослов и уйти, прежде чем скифы направятся к Истру, чтобы разрушить мост. Ослы, брошенные людьми, испускали необычайно громкий рев. Слыша его, скифы полагали, что персы остаются в лагере. Так ослы спасли Дария и его войско.

Умные люди встречались и встречаются во все времена, даже в наше. Минули столетия. Столь же благоразумно, как и Дарий, действовал в начале XIX века Наполеон Бонапарт. Перед сражением с мамлюками он отдал команду: «Ослов и ученых — на середину!» Непривычное сочетание понятий может шокировать. В действительности же лаконичная, по-военному четко сформулированная команда означала желание полководца обезопасить и сберечь как драгоценнейших в походе вьючных животных, так и жизненно необходимых любой развитой стране ученых мужей. Историки спорят лишь о том, почему генерал поставил именно ослов на первое место, но для нас и эта загадка не представляется сложной. Важно другое: для развития науки, прежде всего египтологии, наполеоновский поход в Египет и Сирию послужил мощным толчком. В поход с Бонапартом тогда отправились такие светила науки, как Монж, Бертолле, натуралист Жофруа Сент-Иллер, химик Конте, минералог Доломье, медики Ларрей и Деженет, литераторы Арно и Парсеваль Гранмезон и другие, — короче говоря, весь будущий Институт Египта. В той битве Наполеон подал грядущим властителям достойный пример заботы о транспорте и о науке. Ныне в некоторых, кичащихся своей демократичностью странах просто не знают, как избавиться от ученых: буквально «выдавливают» их, как гной из раны, за границу. Да и не всем ослам в этих странах живется сладко.

Но, как говорится, вернемся к нашим баранам, то есть обратно в седую древность… Ослы оставили след и в истории музыки. Фригийского царя Мидаса бог солнечного света и покровитель муз Аполлон наградил ослиными ушами: как знаком глупости в одних мифах и мудрости — в других. Златокудрый бог поступил так после того, как фригиец не согласился с решением бога горы Тмол присудить Аполлону приз на знаменитом музыкальном состязании — между ним, Аполлоном, и богом лесов и рощ, защитником пастухов, охотников, пчеловодов и мелкого рогатого скота Паном. На склонах горы Тмол Аполлон играл на лире, а его соперник — на свирели. Тугоухий, а быть может, и пристрастный Мидас заявил, что судья вынес решение в пользу Аполлона без глубокого понимания дела. Этого не стерпел обычно миролюбивый бог пения и музыки, исполнивший в ходе состязания мелодию дивной красоты. Он подошел к Мидасу и вымолвил: «Невозможно, чтобы такие глупые уши оставались и дальше обычными, человеческими!» Когда уши царя на глазах выросли до размеров ослиных, Аполлон покрыл их белой шерстью и сделал свободными у основания, чтобы они могли двигаться. Эпизоду с Мидасом Тинторетто и Пуссен посвятили картины, а Рихард Штраус — оперу «Любовь Данаи».

Мидас долго прятал уши под высокой фригийской шапочкой, но его цирюльник, знавший, естественно, об этом уродстве царя, не сумел сохранить секрет даже под страхом смерти. Страдая от невозможности с кем-либо поделиться тайной, цирюльник вырыл ямку на берегу реки, огляделся и, убедившись, что вокруг никого не было, прошептал: «У царя Мидаса ослиные уши!» Затем закопал ямку и со спокойной душой поплелся домой. Но покой скоро кончился: из ямки вырос тростник, который выкладывал тайну всем прохожим. Узнав, что известие о его уродстве стало общим достоянием, Мидас приговорил болтливого брадобрея к смерти, а сам напился бычьей крови и в муках умер, поскольку, как объяснял Овидий, бычья кровь была ядовитым напитком для царя-осла. Ослиные уши — аллегорическая деталь мифического образа царя Мидаса — пошли «гулять» по белу свету как художественный образ после того, как в одной афинской комедии его изобразили в виде сатира с отвратительно длинными ушами… В наши дни, если бы имелась у светозарного Аполлона прежняя власть, у многих, ныне слывущих столпами и ценителями искусства, отросли бы ослиные уши.

Осел, которого молва характеризует как одно из самых грубых животных, в той или иной степени причастен ко многим историческим событиям и мифическим сюжетам, как земной, так и загробной жизни. Бога врачевания Асклепия жители Сикиона почитали в образе змея, восседающего на запряженной мулом повозке. По одному из мифов, в подземном царстве Аида веревочник Окн вечно вьет соломенный канат, который с другого конца все время поглощает ненасытная ослица. При жизни этот человек, чье занятие символизирует бесконечный труд, имел золотые руки, но по неосторожности женился на расточительной сварливой женщине. Боги великодушно позволили ему вечно заниматься любимым делом, не отвлекаясь на женщин. Другие толкователи мифа говорят, что Окн (имя его по-гречески означает «медлительный») подвергся такой каре за то, что никак не хотел умирать.

В античный период осел часто оказывался в центре многих празднеств. В Древнем Риме 17 декабря Сатурну посвящался праздник сатурналий, или «праздник дураков». Во время него господа и слуги менялись местами, и обязанностями. Повсюду воцарялось безудержное веселье. Люди обменивались подарками, избирался шуточный царь сатурналий. Эти карнавалы — ностальгическое воспоминание о веке изобилия, всеобщей свободы и равенства — пользовались огромной популярностью и растягивались на пять — семь дней.

Средние века подхватывают эстафету

…Последний день перед Великим постом в 1647 году выдался на славу погожим. Ярко светило солнце. Красочная процессия следовала по улицам Авиньона. На красочно убранной телеге, которую тянули шесть ослов, горделиво восседал седьмой — в профессорской мантии. Нет, это был не лицедей, ряженный под животное, а настоящий живой осел: огромные очки придавали его облику вящую важность (как известно, ослы и без грима и аксессуаров всегда выглядит сдержанными, серьезными, отчасти вальяжными, имеют глубокомысленный вид, озабоченную мину, отчего и выигрывают перед прочими тварями). Он склонялся за партой над раскрытым фолиантом.

С боков «профессора» подпирали два студиозуса, два его любимых ученика. Тот, что находился справа, был одет под Платона, слева — под Аристотеля. Несколько тысяч студентов, развлекаясь, резвясь, шагали за повозкой, которая вскоре, заскрипев, остановилась на главной площади города. Там под восторженные возгласы ослу торжественно, с соблюдением всех формальностей присвоили степень доктора философии и звание почетного гражданина Авиньона. Законность церемонии была несомненна, и впоследствии никто не вызвался опротестовывать ученое звание длинноухого, кличку которого история, к величайшему сожалению потомков, не сохранила. Жаль! Эпизод-то был не простой, а очень типичный для человечества, причем на всех этапах его развития.

Для студентов подобный карнавал стал удобной возможностью выплеснуть наружу юношеский задор. Но взрывы хохота в толпе, привыкшей издеваться над всем и вся, даже над собой, коробили нежный слух профессоров, ибо насмешкам подвергались именно светила науки из местного университета… Не с тех ли самых пор во Франции, где всегда процветал культ дипломов, повелась традиция выдавать выпускникам университетов красочные пергаменты из ослиной кожи, скрепленные восковыми печатями? Почему обязательно из ослиной? Вероятно, как предостережение (бойся зазнайства) и напоминание о том, что, будь ты доктором наук или бакалавром, все равно останешься сущим ослом, если все твое научное кредо держится на одной только дипломной работе, диссертации, на одном зачитанном до дыр курсе лекций. Наверное, уже тогда практичные и строгие французские мамы, без сюсюканья воспитывая отроков, говорили в назидание: «Не будь ослом, Мишель! Никогда не корчи из себя осла, Жан!»

Конечно, то незабвенное время тоже дало немало выдающихся ученых умов, двигавших науку вперед, а не назад. Однако, если смотреть истине прямо в глаза… Многим молодым, честолюбивым ученым коллеги откровенно отказывали в признании и в помощи, столь необходимых начинающим на первых порах для расцвета их талантов. Большинство же искусственно поднятых на пьедестал корифеев блуждало на ощупь в беспросветном тумане схоластики, обскурантизма — и ничего путного не предлагало вливавшимся в аудитории любознательным студентам. Заприметив одаренного юношу, профессора не мытьем, так катаньем старались либо направить его исследования на проторенную, пыльную тропу написания заумных, отвлеченных диссертаций, либо вообще отбить у него вкус к науке и желание заниматься ею. И так заведено было не только в средневековом Авиньоне. Ученых-конкурентов не жаловали и ранее, даже в Древней Греции. Впрочем, справедливости ради надо обмолвиться: тогда во Франции и завзятым лодырям и тупицам вместо ордена принято было надевать колпак с ослиными ушами.

Празднества, подобные авиньонскому, устраивались и в России. Спустя полгода после коронации Екатерина II решила провести в Москве пышный праздник. За месяц до него расклеили афишы, возвещавшие, что в Москве 30 января — 2 февраля 1763 года пройдет большой маскарад под названием «Торжествующая Минерва», в ходе которого «изъявится гнусность пороков и слава добродетели». Для посрамления невежества придумали специальный знак: черные сети, нетопырь и ослиная голова, — а также надпись «Вред и непотребство». Невежество ехало на осле.

Античный «праздник дураков» (сатурналии) нашел продолжение в Средние века — в особом ритуале чествования осла: ведь именно на осле Иисус Христос, по преданию, въезжал в Иерусалим. «Ослиным богом» называли в античном мире любое животное, с ритуальными целями забиваемое в середине зимы, во время сатурналий. В Средние века обычай этот получил отголосок в символическом убийстве «рождественского дурака», что возвращает нас к теме умирающего бога и к мифологеме, отождествляющей жертвенное животное — осла — с божеством.

Первые сведения о «празднике осла» — типичной части смеховой культуры Средневековья — восходят еще к V веку. С 633 года начинаются запреты на это празднество, ужесточившиеся в XII–XIII веках. Однако сама Сорбонна рьяно отстаивала эту традицию вплоть до ее окончательного осуждения в 1544 году.

Самые колоритные праздники во Франции — не официальные, «табельные», а местные, сохранившие остатки былой, фольклорной многокрасочности. Их предок — средневековый «день шутов», или «день безумцев», и он еще отмечается кое-где в измененном, но узнаваемом виде вскоре после Рождества или на само Рождество. К примеру, в «день осла», или на «праздник осла», шумная толпа ряженых и просто мирян, напялив наизнанку рваное тряпье, изображающее собой пышные облачения епископов, вываливается на улицы. Дети-хористы и ряженые захватывают местную церковь, заменяют собой епископа и священников; направо и налево благословляют рыдающую от хохота толпу, гнусавят, пародируя псалмы и молитвы, поют при этом не совсем пристойные песни.

В Бовэ, к северу от Парижа, во время подобных праздников ездит по улицам на осле, пестро, но безвкусно разукрашенном попонами со священными орнаментами, какая-нибудь молодая симпатичная девица, прославленная на всю округу вольным поведением, и именует себя Богоматерью. Ее эскортирует дюжина мальчиков, одетых якобы под апостолов. За ними с гомоном движется процессия, состоящая из шлюх, бродячих лицедеев, нарядившихся в маски фантастических зверей, а также прочих представителей люмпен-пролетариата. Кортеж останавливается у каждого кабачка, потом направляется к церкви, где девушку чествует бутафорский священник с бутылкой вина. Затем прямо на улице устраивается бал. В разгар бесшабашного веселья полунагих актеров обливают из ведер водой. Для таких шутовских, отдающих дьявольщиной обрядов, которых ныне на Западе становится все больше и больше, разработаны специальные протоколы.

Во Франции, главным образом на севере (и в Бовэ тоже), каждый год 14 января, в память Бегства в Египет, издавна справлялся «праздник осла». По словам французского писателя Пьера Мореля, во время этого праздника в Средние века в Бургундии в некоторых районах самая красивая девушка округи с ребенком в руках взбиралась на покрытого попоной осла, ведомого старцем, который изображал святого Иосифа. Их до церкви сопровождали священнослужители, и во время службы они же пели ритмичную прозу. В конце каждой строфы при чтении молитвы служителем культа его помощники подпевали хором: «Иан! Иан!» Вместо обычного завершения молитв: «Ite, messa est» («Ступайте, месса кончена»), — пастырь, совершавший богослужение, как пишет Пьер Морель, троекратно издавал во всю мощь своих легких ослиные крики, а ликующая толпа поддерживала его.

Разыгрывалась литургия шиворот-навыворот, использовались библейские тексты, в которых фигурировал осел (Бегство в Египет, Въезд в Иерусалим и т. д.). Священник завершал некоторые песни ослиным ревом.

зачинал мессу пастырь. Толпа, бушуя от восторга, подхватывала отдельные его слова и перекрывала его пение ослиным «И-a, и-a, и-а…».

В Отоне на подобном празднике четыре каноника, сопровождая осла-именинника, держали за уголки вышитую золотом попону, которой тот был покрыт. У входа в церковь на осла набрасывали еще и мантию.

Следы этой традиции фиксируются еще у христианского писателя Тертуллиана (155–220). Прежде чем спешить с осуждением явных кощунств в церкви, полезно вспомнить, что язычники в качестве наименования первых христиан использовали слово asinarii — ослы. В Мюнстере была скульптура, изображавшая двух ослов, один из которых читал проповедь, а другой держал требник.

Однако приписывать упомянутой традиции лишь кощунственный смысл было бы проявлением невежества, даже прегрешением против более глубинного религиозного, предназначенного исключительно для посвященных, эзотерического ее характера. Тогда пришлось бы толковать, почему в орденских правилах святого Франциска Ассизского приверженцу его учения прямо вменялось в обязанности обращение в осла, то есть признание себя таковым. Когда будущий блаженный — Джакопоне да Тоди пожелал облечься в одеяние францисканца, приор напутствовал его в том духе, что если он хочет жить среди последователей учения, то должен стать ослом и вести себя как осел среди ослов. В ответ Джакопоне напялил на себя шкуру осла и пошел, приговаривая: «Смотрите, братья, я стал ослом, примите меня, осла, к вам, ослам!» Так же и Савонарола во Флоренции предписывал братьям обращаться в ослов, безропотно сносящих побои. Джордано Бруно написал похвалу ослу в виде специального сочинения «Cabala del Cavallo Pegaso con l’aqqiunta Cillenico» и увенчал его тремя вдохновенными сонетами в честь осла. В каббалистическом толковании осел — символ мудрости; некоторые талмудисты находили в нем добродетели познания: трезвость, терпеливость, упорство и скромность.

— Такого рода праздники — реванш за моральную дисциплину, которую нам навязывает общество! — пытаются оправдать их исследователи истории французских народных празднеств. — Это временное отрицание общепринятых ценностей помогает нам соблюдать в повседневной жизни социальную дисциплину, выносить нелепость или несправедливость, которые иногда подавляют нас.

Подобную же задачу выполняли еще древнеримские сатурналии, когда в течение нескольких дней рабы могли не подчиняться своим господам и даже для вида наказывать их.

В период позднего Средневековья и в эпоху Возрождения любимым зрелищем горожан в Европе были маскарадные шествия «дураков», или «беззаботных ребят». Шествия возглавляли Князь Дураков, Папа-Дурак и Дурацкая Матерь. Процессии ряженых изображали Государство, Церковь, Науку, Правосудие, Семью. Без ослов при этом не обходились. У карнавалов был общий девиз: «Число глупцов несчетно». В Луврском музее Парижа у картины нидерландского художника XV века Иеронима Босха «Корабль дураков», актуальной и сегодня, всегда людно — тому я лично могу быть свидетелем. Вдохновленный одноименной поэмой Себастьяна Бранта, художник образно передает на холсте тезис о неисчислимости глупцов. Утлый корабль без руля и ветрил перегружен пассажирами, которые, кажется, потеряли не только остатки разума, но и соответственно цель и смысл своих действий. Бессмыслица подчинила себе людей, диктует им нелепые поступки. Забыв о благопристойности, монахиня и монах горланят песни — под стать остальному люду. Несуразно ведут себя и другие их попутчики.

В библиотеке Музея естественной истории в Париже мне показали иллюстрацию из изданной в 1642 году книги Улисса Альдрованди «Монстры в истории». На ней во весь рост красуется Глупость. Художник философски осмыслил этот бездонный образ. У нее подстриженная голова осла, груди и живот женщины, остальная часть тела чешуйчатая, как у змеи, левая нога кончается коровьим копытом, правая — птичьей лапой, и позади ягодиц торчит петушиная голова.