Ясновельможный пан Лев Сапега: читать начало книги онлайн

Чтобы придать необратимый характер нормам Статута, в древнюю столицу Королевства Польского Краков направляется посольство. Его члены должны персонально вручить Сигизмунду экземпляр Статута. Одновременно во все судебные учреждения ВКЛ посылаются гонцы с новым сводом законов, по всем большим и малым городам разъезжаются великокняжеские тиуны — известить людей посполитых о его введении.

Согласно привилею Сигизмунда Вазы Статут 1588 года вступал в силу на католический праздник трех королей в следующем, 1589-м, году (6 января), то есть у Сапеги был целый год для того, чтобы напечатать Статут, а у чиновников судебной системы ВКЛ — чтобы получить его и должным образом изучить нормы.

Расчет подканцлера срабатывает и на этот раз. Прилюдно Сигизмунд не высказывает недовольства, но, уступая требованиям Яна Замойского, продолжает игнорировать некоторые статьи Статута. В первую очередь это касается назначения иностранцев (поляков) на государственные должности в ВКЛ.

Однако и сам Сапега способен проявить упрямство. Он пренебрегает подобными распоряжениями короля и не скрепляет государственной печатью те из них, которые противоречат Статуту. Соответственно, они не получают юридической силы. Противостояние подканцлера и короля продолжается. Сапега не любит оставаться в долгу.

Кстати, некоторые мимоходом и бездоказательно обвиняют Сапегу в том, что он монополизировал право на печать Статута, на чем заработал немалые деньги, то есть воспользовался изданием Статута для целей личного обогащения. Так и хочется спросить: немалые — это сколько? Только вряд ли сейчас это можно с точностью до последнего гроша установить.

В настоящее время известно о трех изданиях Статута на старобелорусском — 1588, 1592–1593 и 1594–1595 годов, с 1616 года Статут издавался на польском, латыни и иных языках. Утверждают, что тираж Статута на старобелорусском превысил четыре тысячи экземпляров. Это даже для наших дней немалая цифра. Но ведь Лев Сапега организовал тиражирование Статута ВКЛ за свои средства, то есть расходы на издание лежали именно на нем. А любые затраты должны компенсироваться. Не стоит также забывать, что в правовой традиции ВКЛ, не имевшего жесткого централизма, большинство государственных дел (кроме разве что военных, да и то с определенными исключениями) решалось через персональные поручения и делегирование полномочий, а платой служили либо имения (староства), либо прибыль от подобных акций. Поэтому обвинение Сапеги в незаконном обогащении абсолютно безосновательно. Подканцлер получил от государя Сигизмунда Вазы привилей на издание Статута и прекрасно справился с поставленной задачей. Поступления от продажи книги были платой за работу, так как системы должностных окладов в нашем понимании тогда не существовало [21].

Стоит отметить, что текст привилея писал, вероятнее всего, Лев Сапега — собственноручно и, кажется, в спешке, потому как допустил досадную ошибку. В Статуте указано, что штраф за его незаконное издание составляет 5000 тысяч (sic!) венгерских флоринов [48, с. 13]. Словами он не иначе как еще раз продублировал числовое значение величины штрафа, ведь предположить наличие суммы в пять миллионов у частного лица невозможно, эта сумма была равна годовому бюджету Османской империи — одного из самых могущественных государстсв того времени.

Как видим, ошибки допускают все, даже великие, другое дело — что это за ошибки, заслуживают ли они прощения и прощаем ли мы их.

Издание Статута вопреки нормам Люблинской унии — одно из значительнейших событий в истории ВКЛ. Говоря языком фактов, прежде всего стоит отметить, что Статут в течение двухсот лет считался одним из самых совершенных сводов законов в Европе и одним из самых демократичных. По сути, он был конституцией аристократической республики. Статут перевели на польский, немецкий, украинский, русский, латинский и французский языки. Один из историков права так оценил этот труд Льва Сапеги: «Он (Статут) завершил кодификацию права в Великом княжестве. По совершенству и логической завершенности ему не было равных в Европе того времени. А провозглашение идеи верховенства права в период феодализма свидетельствовало о зарождении новой государственно-правовой теории» [78, с. 26] (пер. наш — Л. Д.).

Глава 3.3. Церковная уния, или Лев в заочном споре двух святых

Статут 1588 года о сущности государственной религиозной политики ВКЛ говорил следующее: «Поскольку в стране существуют немалые различия в отношении христианской веры, мы, стремясь предупредить опасные столкновения между людьми на этой почве, которые наблюдаются в других королевствах, обещаем, присягая верою и совестью за себя и потомков наших, что мы, разные по вероисповеданию, будем всегда хранить мир между собой, а не проливать кровь в церквях, не наказывать изъятием имущества, лишением чести, казнями и изгнанием, не содействовать в этом никому, а наоборот, если бы кто хотел кровь пролить, защищать от этого. Такова обязанность всех…» [60, с. 43] (пер. наш — Л. Д.).

И действительно, в белорусско-литовском государстве, как ни в одной иной стране мира, наблюдалось не только наличие различных религиозных течений, но и мирное их сосуществование. Это относилось и к трем главным ветвям христианства, и к мусульманству и иудаизму. Зная, какую опасность для спокойствия страны таит в себе такое многообразие конфессий, правительство ВКЛ всегда очень внимательно относилось к межконфессиональным конфликтам. Цитируемый выше отрывок Статута устанавливал принцип толерантного отношения к различным вероисповеданиям, гарантировал верующим равные права. Однако отсутствие господствующей (государственной) религии в Княжестве со временем могло стать серьезным испытанием для существования государства вообще. Борьба различных группировок за главенство своей конфессии способна была расколоть народ на враждующие лагеря. Их противостояние могло свести к нулю ранее достигнутые успехи в вопросах веротерпимости и толерантности.

Двумя основными направлениями христианства в ВКЛ были католичество и православие. От компромисса между ними в большой степени зависел гражданский мир в государстве. Флорентийский собор 1439 года сформулировал реалистичную программу объединения западного и восточного течений христианства под руководством римского понтифика в виде унификации управления и догматики при сохранении традиционных для каждой из церкви ритуалов и форм богослужения.

Попытки пойти в этом направлении в ВКЛ предпринимались задолго до рождения Льва Сапеги. В частности, еще один из его предков, Иван Богданович Сапега, где-то в 1491 году брал на себя обязанность построить новую приходскую церковь Святого Духа в Иказни, под Браславом. Эту церковь по окончании строительства должен был освятить католический епископ. При этом предполагалось, что одинаковое право справлять службы в ней будут иметь священники как католические, так и православные, которые руководствуются вторым латинским обрядом. Слушать службы разрешалось и католикам, и русским, вступившим в унию с Римом [10, с. 3].

Однако все попытки установить церковную унию в ВКЛ терпели фиаско. При этом деятелей, которые накануне нового века желали войти в историю в качестве объединителя церквей, меньше не становилось.

Одним из наиболее рьяных исполнителей этого был сын знаменитого Константина Острожского — Константин Василий. Имя его отца, выдающегося воина, было широко известно. В 1514 году он разгромил под Оршей почти втрое превосходящее войско московского князя, за что его прозвали вторым Ганнибалом. Как свидетельствует надпись на его могильной плите, гетман шестьдесят три раза побеждал своих врагов в открытом бою. Род Острожских был одним из богатейших в Речи Посполитой, и Константин Василий воспитывался в невероятной роскоши. Назван он был в честь родителя. На этом все совпадения между отцом и сыном заканчиваются. Он не мог похвастаться ни воинскими успехами, ни государственными делами. Наоборот, из писем польских королей о нем известно как об особе, неоднократно заслуживавшей упреки в ненадлежащей заботе о назначенном ему воеводстве, в оставлении киевского замка в упадке, так что Киев очень часто подвергался нападениям татар. К тому же он не всегда выплачивал в казну причитающиеся налоги. В молодости среди прочих дел помог князю Дмитрию Сангушко выкрасть и силой вывезти за границу племянницу. Некоторые историки говорят о нем как о суетливом и чрезмерно высокомерном барине [95, с. 256]. Но благодаря своему состоянию (ему принадлежало двадцать пять городов, десять местечек и шестьсот семьдесят деревень, которые ежегодно давали прибыль более миллиона золотых) Константин Василий был одним из наиболее влиятельных магнатов в конфедеративной Речи Посполитой.

С детства ему ставили в пример его отца. Родные часто указывали на безделье молодого магната, который в полной мере почивал на родительских лаврах. Чего может хотеть тот, у кого все есть? Понятно, только славы! С течением времени в его голове укоренилась идея, что он должен совершить нечто необычное, что сделает его таким же знаменитым, каким был его отец.

Константин Василий жаждал оставить след в истории. Ему шел уже шестьдесят восьмой год. Как говорят, у него мысли были за мечтами, а смерть стояла за плечами. Церковная уния — как раз то дело, на которое он положил глаз. Уния была его последним шансом превратить мечту в реальность и лечь в могилу равным по значимости деяний своему отцу.

Надо сказать, что мания величия князя Острожского иногда приносила и добрые плоды. Среди великих дел Константина Василия — открытие Острожской академии и издание знаменитой Острожской Библии. Надеясь обрести бессмертие, Константин Василий Острожский еще где-то в 1593 году разработал собственный проект религиозной унии [37, с. 5]. Однако после того как из восьми вариантов римским первосвященником был избран иной, князь покинул ряды приверженцев унии и превратился в ее ярого противника. Похоже, сама жизнь подсказала Острожскому, что в историю можно войти не только творцом новой религии, но и защитником старой.

28 января 1595 года во Львове были одобрены условия церковной унии. Принятый вариант значительно отличался от предложений киевского князя. Острожский счел себя прилюдно униженным. Проект, разработанный церковными деятелями, он расценил как прямой вызов. С этого момента князь Острожский считает идею унии скомпрометированной в результате тайного сговора нескольких епископов. Он энергично пытается воспрепятствовать ее принятию. Князь глубоко потрясен таким предательством, ни слова киевского митрополита Михаила Рагозы и епископа Ипатия Потея, ни льстивые письма короля не имеют на него никакого влияния.

О своем возмущении Острожский говорит в послании к жителям страны православного вероисповедания. В нем киевский воевода и одновременно староста Волынской земли называет действия православных епископов бесстыдными и незаконными, дает клятву оставаться преданным православному вероисповеданию и призывает к этому всех верующих [126, с. 39, 40].

Послание произвело неизгладимое впечатление на православный люд Речи Посполитой. Это и не удивительно, магнат был опекуном почти тысячи православных церквей и пользовался уважением и авторитетом, едва ли не большими, чем сам митрополит [9, с. 27].

В каждой из тысячи церквей, которым жертвовал время от времени денежные средства Острожский, его послание неоднократно доводится до сведения православных верующих. Предстоящему объединению готовится широкое противодействие среди православного населения.

Но Острожскому этого мало. Не довольствуясь только словом, он переходит к действиям и вербует союзников. Во-первых, обращается к съезду протестантов Речи Посполитой в Торуни с призывом к вооруженному протесту против «католической интриги» короля, который, поддерживая унию, нарушает свободу вероисповедания, а значит, и действующее законодательство. Во-вторых, заявляет о готовности выставить собственное большое войско в защиту православия [9, с. 27]. Над страной нависла реальная угроза гражданской войны.

Правительственными кругами деятельность князя рассматривается как серьезный вызов. Ответственный за внутреннее спокойствие государства Лев Сапега вынужден взять в руки перо и бумагу. Он должен предупредить своего дальнего родственника, князя Острожского, о возможных последствиях его чрезмерного честолюбия [52, с. 45, 46]. «Отношение к церковному воссоединению, — пишет Лев Сапега, — это ваше личное дело. Но как можно ругать Папу, называть его антихристом и неприятелем Сына Божия, оскорблять всех католиков и святую веру, угрожать королю покушением на его жизнь и утратой королевства, приравнивать его к еретикам и очернителям величия Божьего и подстрекать протестантов против католиков! А поскольку король — католик, то пугаете его, угрожаете выставить против него двадцать тысяч солдат… Всего этого, мой милостивый господин, не надо было совершать. А я сам, хотя и благосклонный слуга и кровный вашей княжеской милости, но того одобрить не могу и сердечно переживаю, что все это от вас исходит».

Сапега просит Острожского прекратить незаконное распространение в Великом княжестве различных грамот, текст которых не согласовывался с королем Сигизмундом и не скреплялся государственной печатью, и оставить, наконец, в покое одного из приверженцев унии — владимирского и луцкого епископа Ипатия Потея, перестать угрожать ему физической расправой.

«Ради Бога прошу, советую и предупреждаю, — подчеркивает Сапега, — чтобы ваша милость оставили его в покое. Ведь король, верховный господин и защитник всех духовных лиц как римской, так и греческой религии, не допустит, чтобы кто-то кому-то действовал во зло. За это каждый преступник получит по заслугам. Его величество король хочет и будет всех любыми доступными средствами от любого насилия, обиды и угнетения защищать».

Ссылаясь при этом на свой горький опыт взаимоотношений с Сигизмундом Вазой, Сапега советует Острожскому не конфликтовать с монархом: «Хотя меня и самого нередко заносит, но сейчас не время».

Однако прислушиваться к советам Льва Сапеги Константин Василий не стал. В конце 1594 года на Украине поднялись казаки во главе с Северином Наливайко. В молодости последний служил сотником в казацком «надворном войске» — личной охране князя Острожского. На его же стороне в 1593 году принимал участие в подавлении восстания казацкого гетмана Криштофа Косинского. Пользуясь покровительством князя, Наливайко нередко совершал нападения на имения панов и духовных лиц, враждебных православию. На флаге Наливайко были вышиты слова «Мир христианству, а на зачинщиков Бог и крест». Выглядело все так, как будто казаки выступают защитниками православия. Заняв Петриковичи (современный Петриков), казаки заказали по всей округе «подарки собе давать». Когда из соседнего Слуцка не прислали отступного, то своевольная казачья братия в две тысячи лиходеев 6 ноября штурмом взяла Слуцкий замок [71, с. 258]. Никогда раньше казаки злодейским образом не живились на землях Великого княжества. Подозревали, что на мятеж против церковной унии Наливайко поднялся при подстрекательстве князя Константина Василия.

Пока паны-рада литовские совещались, как быть, Наливайко под носом у вельможных панов оставил Слуцк, прихватив с собой двенадцать орудий и облегчив карманы местных горожан на пять тысяч коп грошей. И пока паны не могли решить, с чего начать, Наливайко 13 декабря (по новому стилю) занял Могилев. Хуже самых лютых врагов вырезали «место славное». О варварской жесткости казаков повествует хроника: «Пришла банда Наливайко. Неизвестно, почему это произошло, то ли от безделья, то ли по московскому указу — крепкого мира с Москвой в то время не было. Старики часто с негодованием вспоминали Наливайко. Не стирались эти события из людской памяти, ибо понаделала эта саранча в новопостроенном и обитаемом городе бед невыносимых и пролила крови немало. Этот Наливайко Могилев разграбил и церкви сжег» [35, с. 287] (пер. наш — Л. Д.).