В тусклом стекле: читать начало книги онлайн

«То ли загримировался, то ли тяжело болен», – подумал старик-судья.

Когда гость с глубоким поклоном повернулся к двери, на его лицо упал свет и оно показалось судье неестественно белым.

– Черт его дери! – выругался судья, поднимаясь по лестнице. – Подпортил мне ужин.

Но если даже это было так, никто, кроме самого судьи, помехи не заметил; напротив, все явно остались довольны вечером.

Глава III

Льюис Пайнвек

Тем временем лакей, посланный вдогонку за мистером Питерсом, легко настиг этого немощного джентльмена. Заслышав шаги за спиной, старик обернулся, но при виде знакомой ливреи все его тревоги явно улеглись. С благодарностью приняв предложенную помощь, он оперся своей дрожащей рукой на руку слуги. Но, пройдя немного, старик внезапно остановился и произнес:

– Боже, не иначе как обронил! Вы ведь слышали, как она упала. Боюсь, глаза у меня слабоваты и спина плохо сгибается, но, если вы поищете, половина ваша. Это гинея, я нес ее в перчатке.

На улице было тихо и пусто. Лакей встал, как он выразился, на карачки и принялся осматривать тротуар в указанном стариком месте, и тут же мистер Питерс, который вроде бы совсем ослабел и едва дышал, вдруг огрел его что есть силы раз и другой по затылку чем-то тяжелым и, оставив свою бесчувственную жертву истекать кровью в канаве, повернул направо и с быстротой молнии скрылся из виду.

Через час, когда ночной сторож доставил окровавленного пострадавшего, у которого все еще кружилась голова, домой, судья Харботтл накинулся на лакея с бранью, заявил, что тот был пьян, пригрозил обвинением в предательстве хозяина за деньги, а под конец напророчил ему прямую дорожку от Олд-Бейли, за задком телеги, к Тайберну и плетку палача.

Несмотря на свой показной гнев, судья был доволен. Несомненно, он имел дело с профессиональным лжесвидетелем, которого наняли, чтобы его запугать. Хитрость не удалась.

«Апелляционный суд», каким его описал фальшивый Хью Питерс, то есть с полномочиями на смертоубийство, не сулил ничего доброго «судье-вешателю» вроде достопочтенного мистера Харботтла. Этот злобный и саркастичный представитель английской системы правосудия – в ту пору довольно жестокой, мерзкой и фарисейской – имел особые причины желать, чтобы именно его назначили вести процесс того самого Льюиса Пайнвека, ради которого и был предпринят описанный дерзкий розыгрыш. Он хотел этого всей душой и никому на свете не уступил бы сей лакомый кусок.

Конечно, о Льюисе Пайнвеке, насколько могло судить общественное мнение, судья знать ничего не знал. Стало быть, он будет вести процесс, по своему обыкновению, без страха и пристрастия.

Но разве мог Харботтл забыть сухопарого, облаченного в траур владельца дома в Шрусбери, у которого судья снимал квартиру вплоть до того момента, когда внезапно открылась скандальная правда о дурном обращении хозяина с женой? Этого смиренного на вид бакалейщика, его бесшумную походку, худое красно-коричневое лицо, длинный, острый, немного скошенный в сторону нос, пару пытливых темно-карих глаз под черными черточками бровей и тонкие, чуть искривленные в неприятной усмешке губы?

Разве этот негодник не держал на судью зуб? Разве не начал в последнее время причинять беспокойство? И звали его разве не Льюис Пайнвек – в прошлом бакалейщик из Шрусбери, а ныне тюремный узник в этом же городе?

Никогда в жизни судья Харботтл не испытывал угрызений совести, что позволяет читателю при желании причислить его к добрым христианам. Это верно, но тем не менее лет пять-шесть тому назад судья причинил названному бакалейщику – или мошеннику, если угодно, – тяжкую обиду, хотя тревожило сейчас ученого судью отнюдь не это, а возможный скандал и последующие неприятности.

Как юрист, он не мог не знать, что человек, прошедший путь от собственной лавки до тюремной скамьи, в девяносто девяти случаях из ста оказывается виновным.

Будь всем судьям присущи слабость и сомнения, как одному инакомыслящему из числа его ученых собратьев, по большим дорогам невозможно было бы ездить, а преступный мир торжествовал бы. Старик Харботтл был тот человек, перед которым трепетали злоумышленники, кто ради спасения невинных лил очищающим потоком преступную кровь – в полном соответствии с поговоркой, которую судья то и дело повторял: «Кто врага приголубит, тот город погубит».

Отправив этого малого на виселицу, он наверняка не ошибется. Взглядом, привычным читать в чертах подсудимых, он четко различил на лбу бакалейщика надпись «злодей». Конечно, судить его должен Харботтл, и никто другой.

На следующее утро в кабинет судьи заглянула все еще не утратившая красоты женщина в кружевах и кольцах, в украшенном голубыми ленточками чепце и сáке из травчатого шелка, чересчур расфуфыренная для домоправительницы почтенного служителя закона и тем не менее именно в этой должности и состоявшая, и, убедившись, что хозяин один, вошла внутрь.

– Вот еще одно письмо от него; пришло утренней почтой. Неужели ты ничего не можешь для него сделать? – спросила она вкрадчивым тоном, обняв хозяина за шею и нежно теребя тонкими пальчиками мочку его багрового уха.

– Отчего же, могу, – отозвался судья Харботтл, не поднимая глаз от лежавшей перед ним бумаги.

– Я знала, что ты мне не откажешь.

Похлопав себя подагрической лапищей по левой стороне груди, судья отвесил иронический поклон.

– Так что ты сделаешь?

– Повешу его, – проговорил судья со смешком.

– Нет-нет, малыш, это ты не всерьез, – проворковала домоправительница, глядясь в висевшее не стене зеркало.

– Провалиться мне на этом месте, но ты, похоже, полюбила наконец собственного мужа! – воскликнул судья Харботтл.

– Провалиться мне на этом месте, ты, похоже, начал меня к нему ревновать, – рассмеялась в ответ женщина. – Но нет, я всегда его терпеть не могла; меня с ним давно ничто не связывает.

– А его с тобой, видит бог! Присвоил себе твои деньги, серьги и серебряные ложки, и это было все, чего он от тебя хотел. Выгнал тебя за порог, а когда узнал, что ты благополучно устроилась и заново обзавелась гинеями, серьгами и серебром, подумал: оберу-ка ее заново, а потом дам еще пяток лет, чтобы скопила для меня новую поживу. Не говори только, будто желаешь ему добра: я все равно не поверю.

С развязным смешком домоправительница игриво пошлепала грозного Радаманта по щекам.