Я обернулась и посмотрела на тщательно ухоженный сад. «Но кем?»— подумала я. Фигурку ангелочка очистили ото мха, вокруг нее посадили подснежники и белые нарциссы, издававшие умопомрачительный аромат. Я подумала о призраке длинноногого мальчика, смотрящего на нас, чьи иссохшие кости были глубоко зарыты в земле.
На теплой каменной стене вьющиеся розы начинали цвести, а большие извилистые ветви жимолости и клематиса переплетались между собой, поднимаясь к вершине стены. Вдоль другой стены росли яблони с белыми цветами, чьи ветви были подрублены в виде креста, чтобы они могли плотно примыкать к камню. Под ними в клумбах возвышались огромные бутоны гигантских тюльпанов белого и кремового оттенков. Они уже почти отцветали, но бутоны все еще были открыты, раскрыты так широко, что можно было увидеть грубую черную сердцевину. У меня никогда не было собственного сада, но внезапно я узнала что-то в переплетении ветвей. И это была не красота. Возможно, страсть. И что-то еще. Гнев.
«Эдмунд», — подумала я. Я узнала его в растениях.
Я повернулась и посмотрела ему в глаза, жестко, и злобно, и непреклонно.
Стоял такой красивый день. Теплый и полный жизни. Я не могла совместить его с этим видом.
Пайпер посмотрела на меня, и устало улыбнулась.
— Дай ему время, — сказала она, как будто он нас совсем не слышал.
А у меня был выбор?
После того дня каждый поход в сад требовал огромной силы воли. Воздух душил и напрягал меня, голодные растения высасывали землю со зверским аппетитом. Можно было увидеть, как они растут, прижимая свои толстые зеленые языки к черной земле. Они эгоистично поднимались, желая воздуха.
Как только я заходила туда, я не могла дышать. Я чувствовала приступ клаустрофобии, я задыхалась, отчаянно думая о приятном, чтобы Эдмунд не смог проникнуть ко мне в голову и понять, насколько ужасной, разъяренной и виноватой я себя чувствовала. Но не думаю, что он вообще пытался.
Он все еще сидел там, такой же неподвижный и холодный, как статуя мертвого ребенка.
Каждый день я все реже сидела с ним. Меня одолевал страх, а жуткая белизна сада ослепляла меня.
Я придумывала отговорки, полностью погружая себя в работу на ферме. Надо было многое сделать, поэтому я выставляла себя дурой и думала, что никто не замечает очевидное. Это было не похоже на проблемы с едой. Все знали.
Через несколько дней я очутилась одна в сарае с Айзеком. Пайпер отправилась встречать Джонатана, возвращавшегося после недели в больнице. Путешествие занимало так много времени, что ему имело смысл оставаться там, на долгие смены, а не возвращаться домой.
В этот раз Айзек посмотрел мне прямо в глаза, так, как он смотрит на собак.
— Поговори с ним, — сказал он без вступления.
— Я не могу.
— Зачем же тогда ты приехала?
— Он не будет меня слушать.
— Он слушает. Он не может не слушать. Именно это, главным образом, привело его к такому состоянию.
Я знала, что кто-то из них расскажет мне всю историю, но не решалась спросить. Я не решалась узнать.
Я посмотрела Айзеку в глаза, наполненные странной смесью теплоты и бесстрастия. Я видела, что он переживал за Эдмунда так же сильно, как и за любого человека.
И внезапно все, что скопилось во мне за все эти годы, поднялось к глотке, словно рвота. Оно было сильным, словно яд. Я не могла перебороть его или изменить во что-то более приемлемое.
— ЕСЛИ ОН ТАК УСИЛЕННО СЛУШАЕТ, — закричала я, — ТО ПОЧЕМУ ОН НЕ МОЖЕТ УСЛЫШАТЬ, ЧТО ПРИЧИНА МОЕГО ВЫЖИВАНИЯ ВСЕ ЭТИ ГОДЫ — ЭТО ОН?
— Он знает, — сказал Айзек. — Он просто забыл, что такое верить.
Долгое время я молчала.
— Сад пугает меня.
— Да, — сказал он.
Мы уставились друг на друга, и я увидела то, что мне было нужно.
— Продолжай говорить ему, — спокойно произнес он, а затем продолжил кормить поросят.