Но что же, надеюсь, они наконец-то стали обращать внимание.
Я была в больнице, потому что так было удобно. Это был единственный способ вывезти меня из Англии. Я не собиралась голодать, убивать, резать, отбирать, наносить увечья или наказывать себя.
Конечно же, я умирала, но мы все умираем. Каждый день в идеальной последовательности я умирала от потери.
Единственный лечением моего состояния тогда, как и сейчас, стало то, что я отказывалась отпускать свою любовь. Я все записывала, сперва в хаотичном порядке — предложение тут, несколько слов там — это все, на что я была тогда способна. Позднее я стала писать больше, мое горе приутихло с каждым написанным абзацем, но не ушло.
Когда я вижу свои записи, я не могу их читать. Счастье — самое худшее чувство. Иногда я не могу заставить себя вспомнить. Но не упущу из вида ни одно событие прошлого. Все, что осталось от моей жизни, зависит от событий шестилетней давности.
В моей голове, в моих конечностях, в моих снах это все еще происходит.
Глава 2
Именно столько понадобилось времени, чтобы война закончилась.
Я собиралась сказать Навсегда, но не хочу испытывать судьбу.
Сама оккупация длилась только девять месяцев. К Рождеству этого первого года она закончилась. К тому времени я вернулась в Нью-Йорк, не потому что я хотела, а потому что меня отчасти выволокли, отчасти депортировали из страны. Решающим фактором стал шантаж. И если в первых двух случаях я могла сопротивляться, для последнего у меня просто не осталось сил.
Самым худшим за все эти годы стала не больница или одиночество, или война, или даже разлука с Эдмундом.
Это было незнание.
Сейчас модно говорить о том, как можно прожить всю жизнь за несколько лет, особенно когда люди в конце умирают, что они, несомненно, и делают. Но для меня все было наоборот. Когда я уехала из Англии, я находилась в подвешенном состоянии. Все это время я ждала возвращения домой.
Вы думаете, я преувеличиваю, что мне следует уточнить смысл своего заявления: да, я ждала, но я также устроилась на работу, читала книги, проводила дни в бомбоубежищах, заполняла талоны на питание, писала письма, оставалась живой.
Но, правда, в том, что ничто не отвлекало меня от ожидания.
Просто. Проводила. Время.
Сперва, конечно же, я воссоединилась со своей семьей. Я встретила свою полу-сестру. На самом деле, меньше, чем полу. Одну восьмую. Одну пятидесятую.
Они назвали ее Леонора. Нос картошкой, Драгоценная и Совершенно Нормальная — именно эти слова Давина использовала двести или триста раз за день на протяжении пяти лет.
Я знаю точно, как происходит общение с моим отцом.
— Слава небесам, с Леонорой нет никаких проблем, иначе деньги были бы выброшены на ветер, — (многозначительный кивок). А мой отец, чувствуя себя неуютно, ответит:
— Конечно, дорогая, — и молча постучит костяшками по изголовью, сделанному по заказу из канадской березы, на удачу.
В ее возрасте я тоже была драгоценной.
Ради отца я любезничала с Леонорой. Ей было все равно. Она принимала восхищение.
Что же, лучше для нее. Так намного проще.
Я покинула лоно семьи через несколько дней после моей выписки из больницы. Большинство школ закрыли. Было тяжело видеть смысл в образовании посреди всех этих смертей и разрушения. Поэтому я переехала в заброшенное офисное здание, бывшее когда-то людным местом. Никто не хотел больше жить в том здании, но мне оно нравилось. Небо было больше, и, за исключением редких выстрелов, там было тихо.
За углом находилась Общественная Библиотека Нью-Йорка, Главное Здание, на углу Сорок второй и Пятой. Я предположила, что они отчаянно нуждаются в рабочей силе. Во время собеседования они спросили меня, как я отношусь к угрозам взрыва и снайперам, и были впечатлены моей смелости (или тем, что они приняли за нее). Я единственная подала заявление на эту работу, и, думаю, поэтому они не стали интересоваться моим предыдущим рабочим стажем. Дежурный в дурдоме.
День за днем я исполняла свои обязанности, которых практически и не существовало. Там было тихо, просторно и пусто. В некоторые дни к нам заходили только наши постоянные посетители: маленькая группа старомодных фанатов первоисточников и Интеллектуальные искатели. Все остальные оставались дома и пользовались Интернетом, меньше волнуясь о качестве информации, чем о смертниках. Почти все привыкли жить без такой роскоши, как библиотечные книги.
Всего лишь несколько месяцев назад, наконец-то, наступило затишье в тысячах войн по всей планете. Или это была одна война? Я забыла.
Думаю, все забыли.
Через несколько дней границы между США и Англией были снова открыты для всех людей. Пришло письмо от Пайпер. Долгое время я не могла заставить себя прочитать его.