Возил ли бригадир тайно партизан? Наверное — какие-то люди у него по ночам бывали. Но не пытал я архивы, не собирал по новой Шуе старые и уже забытые, да к тому же не очень гласные по тем временам, истории. Петро, сын старика, мои предположения особо не развивал, ибо точно не знал, только слыхал как-то от отца, что было такое. Да и кто что может сейчас точно знать о ночных поездках шуйского рыбака, а документов всех от него осталось — одна медаль с Выставки. А вот то, что была у справного рыбака всю войну тяжелая дума, старик не скрывал…
Мучался рыбак от мысли, что сам, своими руками отдал лодки и снасть, и держал эту мысль в себе до самого последнего дня. А когда хозяин-финн загодя стал свертывать дело и помаленьку распродавать имущество, старик Гадов, собрав по своим рыбакам финские «рубли», откупил у хозяина-финна лодки. Но на снасть, дорогую, добрую, денег бы все равно ни у кого не хватило. И знал Гадов, что не милуют финны за воровство, но рассудил по-своему.
Снасть стояла в воде, и до последнего дня привозили рыбаки хозяину рыбу. Хозяин торопил рыбаков поднять снасть, но те, как могли, отнекивались, ссылаясь на богатую ловлю, и тянули время. В конце концов Гадов затопил снасть, дождался своих и встретил их полной рыбацкой артелью с лодками и снастью.
После этого боль у старика вроде бы улеглась, и он снова водил верной рукой рыбацкий флот в Онежское озеро.
Вот и вся история, которую помнят и знают, которую слышал я и от Петра Гадова, потомственного шуйского рыбака.
Все было за то, чтобы остаться Петру на воде, пойти дальше вместо отца. Но времена менялись, рыбак по бригадам мельчал, отцов-полковников у бригад поубавилось после войны, и Петро, рассудив, видимо, что не будет по новой Шуе пока прежней работы, пошел на сплав, там — на трактор и нашел себя в технике. И нет, пожалуй, такого мастера сейчас по всей реке, который выслушает любой мотор так, как Петро Гадов. И лодку сошьет: и самую быструю, и по старинке сделает, и для подвесного мотора.
Последняя лодка, которая носила меня по Логмозеру, раскидывала носом шуйскую воду, боролась с шуйскими порогами и держала любой ветер бурного Укшезера, досталась мне от Петра Гадова. И благодарен я этому человеку за все, чего касалась его рука, и не понимал я, пытаясь встать рядом с некоторыми шуйскими «рыбачками», как это он, Петро Гадов, знавший всю реку, умевший работать с любой снастью, не держит сетей, как другие, а обходится по новой привычке рыбой из магазина, и пекут в его доме северные рыбники не со щукой и сигом, а с хеком да палтусом, о которых старик Гадов, пожалуй, и не слышал.
Но Петро Гадов озеро не бросил, возил в озеро по весне малое число колпаков, возил тихо, как дедка-заозер, отмечал в записной книжке все, что касалось рыбы, знал каждую рыбью тропу, но допускал к этим тропам лишь поплавочную удочку. Брал с собой на рыбалку дочку Светку, отчаянного рыбака, и маленькую собаку, спаниеля Ладку.
Так и путешествовали они по старым рыбацким тоням, где когда-то промышлял артелью бригадир Гадов, с удочкой и игрушечной, не по поселку, ушастой собачонкой. И не от страха перед рыбнадзором принял Петро новую Шую, не с горя завел собачку спаниеля и певчих птичек. Досталась, видимо, ему глубокая мудрость потомственных старателей, не упрямых, не смурных, а прямых и правильных, досталось уважение к честному труду, и не мог он воровать, таиться по ночам, ползать с неводами, прятаться и бежать от рыбнадзора, не мог он стать врагом той воды, которая дала славу его фамилии.
Были у Петра Гадова свои законы, свое повое дело, своя слава, а любовь к воде, к лесу перенес он на простую рыбацкую снасть-удочку и на певчих птичек, которых ловил, выдерживал, учил жить в клетке и дарил друзьям. Вот эти самые птички и стали для Васьки Феклистова первой причиной насмехаться над Петром Гадовым.
Птички в клетках никак не укладывались в голове у Василия, хотя и славилась эта голова быстрым и дерзким на дело умом. Кем был отец Василия, чем промышлял, я так и не запомнил, да и помнить не хотел, ибо не верил многим Васькиным рассказам-насмешкам. Доказать могу только одно: не был все-таки старик Феклистов отцом-полковником рыбацкой артели, ибо держал в это время артель другой человек. Но так или иначе все Феклистовы, которых я знал, с воды, с озера, не вылезали, хотя и работали в совхозе, на производстве, и, за редким исключением, работали хорошо.
Феклистовых по Шуе много, и все они родные или сродные, двоюродные братовья, и все отчаянные рыбаки. И. думалось мне порой: собери всех этих братовьев вместе, и будет знатная рыбацкая бригада, которая прославит, себя по всем рекам и озерам. Только для такой артели, думалось мне дальше, нужен в бригадиры старик Гадов. Во-первых, брата над братом власть держать не поставишь. И в народе так говорят: «Брат — не сват, не для укора, а опора». А во-вторых, каждый из братовьев был настолько не похож один на другого в своем промысле на воде, что собрать их вместе и посадить в одну лодку могла лишь твердая рука, да еще вооруженная, пожалуй, тяжелым сплавным багром.
Больше всех из Феклистовых нравился мне Николай, родной брат Василия. Был он какой-то ладный, справный, нехитрый и открытый во всем. И казалось, приди к нему, скажи: «Коля, где у тебя в воде что стоит? Пойдем снимем и составим акт». И Николай пойдет, покажет, будто вся его ловля была ему не дорога, а шла просто так, по памяти старого, прошлого промысла на богатой воде и при малом народе. Да и таить, прятать Николаю было особенно нечего: ловил он рыбу лишь для себя, на семью и не был ни жаден, ни зол на добыче. Спроси, что поймал, чем и где, и Николай Феклистов не скроет от тебя ничего. Был он чем-то близок в своем ремесле на воде к Петру Гадову. Правда, не ушел он еще от старой громоздкой снасти совсем, хотя и жил, как Петро, на зарплату и тоже разводил птичек, правда пока только голубей. И казалось мне, что вся эта рыбалка Николая была не от презрения закона, а от той временной неопределенности, когда рыбнадзор еще не прописался в реке и озере постоянно, а шуйские рыбачки сами пока не собирались уступать кому-либо свою воду.
Относиться с подобным уважительным пониманием к другим Феклистовым, а тем более к сродным братовьям Василия и Николая, я никак не могу. Ловили сродные братовья рыбешку по-разному, нередко и на винчишко.
К счастью, такие «рыбачки» водились по Шуе не в большом числе, походы свои сии «рыцари» северных вод вершили тихо, а после первой настоящей атаки рыбнадзора вообще ушли в глубокое подполье.
Трудно, хотя и понятно было все, что происходило на берегах реки. Трудно от бессилия малочисленной по тем временам, не готовой к массовому браконьерству рыбоохраны… А понятно потому, что собрались в Шую из самых разных речных и озерных мест самые разные рыбаки. Там, по дальним лесным озерам, помногу рыбы никто и не ловил, ибо не было сбыта по малым деревушкам. Не было по дальним деревушкам и другим глухим местам и порядочной снасти, не было в других местах и такой богатой рыбы, как сиг, лосось. А здесь сразу все. Рядом город, да и сам поселок большой, есть спрос, — значит, черпай рыбу, пока не хватится рыбоохрана. Рядом город, рядом рыбацкие артели — значит, есть чем ловить, черпать. Ну а если на руках хорошая снасть, если есть сбыт и хорошая рыба, то остается только обзавестись легкой лодкой, быстрым мотором — и лови меня рыбнадзор.
«Трудности роста» — давнишние это слова. Но все-таки вспоминаются эти трудности, когда хочешь объяснить истоки браконьерства. И вижу я свою цель не в том, чтобы смолчать, не обидеть славную быструю реку, — думается мне, что не знаем мы до конца психологию браконьера, не понимаем, от чего она. А уж если не понимаем, то можно ли сказать, что не будет браконьера завтра?
Не видел я на шуйской воде «высоких охот», которые смущали бы людей. Не замечал я, чтобы терзали речку рыбацкие артели. Так что и здесь нет причин оправдываться браконьеру, готовому в любой момент заявить: «Им можно, а мне нельзя».
Что же тогда ведет шуйских рыбачков в ночь, в волну, в холод? Конечно, рыба, которой нет пока в поселковом магазине и которая не часто бывает и в городе. И не скоро будет она: число рыбацких бригад не вырастет в десять раз за два-три года. Да и трудно найти для такой работы столько людей — беден Север рабочим людом. И не от людей это, а от Севера, от климата, от природы. И понятно каждому, что десять крепких мужиков на совхозном поле за трактором дадут пока куда больше, чем рыбацкая артель с таким же числом рыбаков. На поле вместе с людьми работает техника, а труд рыбака на малом водоеме даже при самой совершенной спасти — ручной труд, и чем шире, уловистей снасть, тем больше такого труда.
Да и не думаю я, что Онежское озеро, Ладога и еще два десятка больших озер, где промышляют сегодня рыбацкие бригады, готовы принять новых рыбаков и новые снасти. Есть правда: у озера, как и у леса, свой годовой прирост, и давно определен для каждого водоема свой возможный и предельный выход рыбы в килограммах, а не в центнерах с гектара водной поверхности. И никто давно не тешит себя мыслью увеличить добычу на старых тонях. Вот и вывод: сегодняшние промысловые водоемы Карелии не дадут больше допустимого! Да, пожалуй, и они требуют уже отдыха. Тогда что же — уходить рыбакам на малые, дальние водоемы?
Но и этот путь не проложишь за один день… Путь к малым лесным озерам труден и невыгоден порой для существующих рыбацких артелей: не велика по лесным озеркам рыба для дорогой спасти, которой ловят в Онего, может выйти убыток. Выходит, нужна другая, новая снасть, нужен вездеходный транспорт, чтобы пробиться к дальним водоемам через леса и болота. Нужны еще и еще люди… А все это — время и средства…
Есть, правда, надежда, что разведут скоро в промысловых водоемах новую, быструю на рост рыбу, снабдят этой рыбой всех. Но и тогда, думаю я, не успокоится на реке Шуе новый, «умственно работающий» рыбачок…
Нравились мне поговорки и смешинки Василия Феклистова, понравилось и запомнилось и это его творение — «умственно работать надо». Провожал он такой присказкой каждый рассказ о рыбачках, попавшихся рыбнадзору. Правда, с умом взялся Василий и за работу, и за рыбалку и сам-то не так давно. Хоть и ловил он рыбу с тех пор, как помнит себя, и так, и в артели, но ум свой частенько заливал вином и походил тогда на своих сродных братьев, которые и сейчас полавливают «ершишек на винчишко».
Но пить Василий бросил и со всей еще сохранившейся энергией взялся за дело — сел на трактор и заслужил себе новое громкое имя. Работал он одержимо на посевной, на уборочной, на сенокосе, вел за собой, как настоящий артельный бригадир, всю бригаду и был истинно первым на работе. С новым славным именем, известным и по району, и по республике, стал Василий Феклистов латать дом, семью, что успел потрепать в прежней разгульной жизни. Обставился, обрядился, ломал, как вол, в хозяйстве, а все остальное время пропадал на воде.
Есть жадность к добыче, рожденная страстью неуемного охотника. Такой охотник может настрелять, наловить, а потом опомнится и дальше, помня свой промах, остановит себя. Есть жадность к рыбе у людей пьющих, это уже болезнь, и, не будь рыбы, добывали бы такие людишки «на винишко» где-нибудь в другом месте. Но та жадность, с которой ловил Василий рыбу, была для меня просто непонятна. Он никогда не раскаивался в содеянном, никогда не думал о других промыслах, выручал хорошие деньги, но в то же время мог зачерпнуть тебе на уху, да и не только на уху, самых крупных окуней, мог выбрать из корзины самых лучших сигов и не взять за это ни копейки.
Странный это был человек для нового времени, для новой реки. Стучало у него в груди сердце старого сибирского промышленника. И жить бы ему там, тогда, брать бы ему от леса и от воды все, и недолго бы пришлось ему ждать по тем временам великой славы. И были бы у него деньги, и было бы «огромадное хозяйство», но и тогда не стал бы он нанимать работников, а так бы и остался на воде и в лесу везучим добытчиком. Широкой бы да вольной воды ему, не тронутой ни кем.
Но Шуя-река изменилась, на Шуе теперь живут такие потомственные рыбаки, как Петро Гадов, на Шуе новые законы, и Василию, рожденному для прямой, медвежьей жизни, пришлось пойти по лисьим тропам. Работал он на воде действительно «умственно»: появлялся на реке и на озере вслед за рыбнадзором, обходил рыбоохрану стороной, и не знал никто, где, что и чем ловил сегодня Васька Чикулай.
И вот, с шутками и насмешками над неудачниками, с хитростью и звериным нюхом на воде, с честью и почетом в поле жил у самой реки запретный промышленник Василий Феклистов, по прозвищу Чикулай.
Это прозвище отыскал он сам для себя. Как-то на охоте заметил Василий охотииспектора и договорился с товарищем по охоте назваться в случае чего другими именами. Товарищ выдумал для себя что-то попроще, а Василий взял себе псевдонимом откуда-то слышанное слово «чикулай». Так и пошло с тех пор по реке, по озеру Чикулай да Чикулай. И бывает же так, найдет какое-нибудь прозвище человека и станет его хозяином. Не знаю, кем был Чикулай до Феклистова, но Васька Чикулай видится мне всегда смешливым, хитрым придурком со щелочками чуть раскосых глаз, в драной зимней шапке, в измазанном ватнике и в вечных рыбацких сапогах. И всегда он в своей шустрой лодчонке-душегубке, которая не бежит прямо от рыбнадзора, а вильнет хвостом и исчезнет в глухом тростнике.
И ветер не ветер, волна не волна, дождь ли, снег ли — катит Василий Чикулай куда-то по реке, по озеру, и нет в его лодке ни сетей, ни неводка, лишь небольшой багорчик, черпачок откачивать воду из лодки, коротенькая удочка, а в носу двуручная корзинка то ли из-под картошки, то ли из-под дров. Прикрыта эта корзинка драным мешком, и пойми ты, куда едет человек. Но везет Василий домой не картошку и не дрова, а рыбу, везет исправно, когда мало — только в корзинке, когда побольше — то еще и в мешке.